Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë (airenyere) wrote,
Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë
airenyere

Categories:

Седьмая эпоха - отчет Мелькора - окончание

Отчет Мелькора - Gallie

Начало: https://airenyere.livejournal.com/374384.html

Атака

Посмотреть на новый допрос этих двоих мне хочется. Стоя рядом с Майтимо, который тоже смотрит. Еще доза бессилия для него. Вдвойне острая – они ведь пришли сюда за ним и попались сами.

Потом – сильно потом – я спрошу себя, почему не распознал обман. Я знаю о боли достаточно много, чтобы ощущать ее запах и вкус – в этом она ничем не отличается от страха или крови.

Но разыгранный передо мной Палантитом с двумя пленниками и их мнимой пыткой спектакль я не распознаю. Потому что хорошо играют? Или потому что напряжение, страх за близких, привычный фон ненависти ко мне, чувства Майтимо, который тоже не знает, что все не по-настоящему – этого слишком много висит в комнате, и это как дым, застилающий зрение?

Я этого никогда не узнаю.

Майтимо касается моей руки, когда просит прекратить допрос. Я не смотрю на него – смотрю на пленников, так намного интереснее, его я чувствую, слышу дыхание, этого достаточно. Это еще одна моя ошибка, я привык, что он близко. Когда несколько раз за день отбираешь фэа, взяв за обе руки – привыкаешь. Кроме того, я иногда разговаривал с ним, в последнее время часто. Мне нужно было с кем-то. Слишком много его фэа во мне – появлялось чувство странного, больного, неестественного родства. Интересно, у него тоже?

Вчера он стрелял в меня.

Сегодня … нет, оружия при нем нет. Человеческого.

Но мир для меня теряет цвет, разом, рывком. Нет, это непохоже на гибель Светильников, принесенных мной когда-то в жертву моей Музыке и моей Утумно – нет, тогда обрушившиеся пламя и тьма играли тысячами торжественных оттенков. Это скорее – как если бы между мной и Ардой оказалась завеса самого серого из серых дождей, тех, что льют часами и сутками, навевая тупую тяжелую тоску.

Я не чувствую Арду.

Я не чувствую те нити силы, которые были доступны мне даже в этом теле.

Боль, превосходящая по силе даже ту, подаренную мне когда-то Камнями, сжимает виски и продолжает, продолжает, продолжает давить. Я не могу ничего сказать, я почти не могу дышать. Я чувствую, как меня ведет куда-то Майтимо, и могу только подчиняться тому, кто только что был у меня в плену.

Это похоже на одно из последних моих воспоминаний до пустоты. Не хватает для полноты чувств Ангайнора и ошейника. Ангайнор, цепь соединенных шести металлов … сколько-сколько здесь эльдар, не похож ли каждый из них на металл? Кажется, где-то в глубине себя я могу смеяться даже сейчас.

- Кто это сделал? – спрашиваю я, хотя знаю ответ.
- Я, - отвечает Майтимо сразу. Ну да, все верно.
- Как? – мне искренне интересно. Я не могу на него посмотреть, перед глазами больная и плотная серая пелена.

Он не отвечает. Он помогает мне лечь практически заботливо и садится рядом. Его родичи догадаются прийти сюда сами, конечно же.

Странно, но мне легче от того, что он сидит рядом. Слишком много одиночества было в пустоте за Гранью.



Круг

Они поднимаются сюда все, я плохо вижу их, но чувствую, и за фоном боли и серого шума различаю голоса.

Финдекано.
Тьелперинкваро.
Близнецы, оба вместе, как один голос, как один огонь.
Еще один … я прислушиваюсь, кто и как к нему обращается. Неужели Макалаурэ? Как я проглядел его за обликом человека-«Манандиля», и за пятнистой курткой местной формы. Мог бы узнать теплый золотой огонь, ставшим со временем злым из радостного. Мог бы. Не узнал.
Шесть эльдар – Майтимо так и сидит рядом со мной. И каждый – как один из шести металлов Ангайнор. Каждый ли?

Золото. Металл-король, живое пламя, текучая красота, застывающая во времени. Металл удачи, но и страшной смерти – у всего в мире две стороны. Это близнецы.

Серебро. Металл защиты от темных чар – тут я улыбаюсь сквозь боль, я умел подчинять себе серебро, хоть и с трудом, ненадолго. Несущий в себе лунный свет, теряющий сияние в руках того, кто несет зло. Это тоже правда, серебро постепенно тускнело и уходило из моих рук в Ангамандо, как ни возились с ним. Это Майтимо.

Медь. Металл-примирение и защита, запечатлевший в себе закатное солнце, дарующий красоту и изгоняющий боль. Это Макалаурэ.

Железо. Металл-воин, отважный, гордый и непокорный, проходящий неизбежные испытания, чтобы закалиться. Лучшая оправа для света. Это Финдекано.

Олово. Металл-справедливость, знающий будущее, ненавидящий ложь и умеющий кричать – так проверяют его чистоту, вызывая сгибанием пластины особый звук, крик. Это Тьелперинкваро.

Свинец. Металл-яд, металл-лекарство, тяжелый, злой и упрямый, металл несгибаемых мстителей, которые мстят даже после смерти. Вот его не чувствую – не эльфийский металл.

И все понимаю, когда по лестнице поднимается подполковник Палантит.

Вот он. Шестой.

Он ехал сюда за мной. Он шел по следу тех смертей, которые я оставлял, как зверь оставляет следы – мое внушение тяжело выдерживается несовершенным человеческим телом, и там, где я получал необходимое, кто-то порой умирал.

Хороший умный преследователь и мститель. Он заодно с эльдар. Ангайнор собран.

Ну что ж. Поменяемся местами.

Кто-то из эльдар – Макалаурэ? Тьелперинкварэ? – чарует стальные оковы именем Варды Элентари. Надеюсь, прекраснейшая из сестер, звездноволосая королева, ты слышишь это, и тебе хоть чуть-чуть кажется, что что-то не так? Или покажется, когда ты вспомнишь этот миг. Оковы защелкиваются на моих руках, рука Палантита лежит на плече – я не убегу, подполковник, я сижу с трудом и только потому, что не лежать же перед вами совсем беспомощным.

Майтимо снимает свои чары, и головная боль медленно растворяется в том блаженном покое, который приходит за болью. И говорит на ухо, что больно больше не будет.

Так и не научился любить чужую боль, эльда. Даже боль врага.

Тяжело же тебе пришлось.

Они тем временем решают, что со мной делать. Вернуть в Мандос, вернуть за Грань, отправить в Валинор на суд? Встают в круг, слушаясь Финдекано – почему-то сейчас его, ну что ж, он тоже был королем. Серебряные и золотые сполохи силы медленно свиваются воедино. В круг. В венок. В венец.

Я смеюсь. И говорю сам. О смертельном луче. И том, что они погубят Арду, уничтожив или вышвырнув прочь меня. Я только с Майтимо говорил об этом, и то немного. Когда вечерами оставлял его в комнате после того, как брал фэа, и просто разговаривал. Потом отпускал.

Они понимают сразу две вещи.

Близнецы – что им толком ничего не объяснили, просто отдали приказ. Трудно приказывать горящему огню. Особенно двойному.

Они сейчас еще красивее. У обоих горят глаза, пусть и гневом. Правда, измотанность и подчинение давали им свою красоту, особую, красоту хрупкости и увядания, осени.

А Финдекано понимает, как я … ну хорошо, скажем грубо. Как я питался все это время. Даже сейчас он воин – бьет меня с разворота так, что меня относит к стене.

Мне нечем ответить. Я просто улыбаюсь. Чувствую взгляд Майтимо – мог бы ведь ударить меня тоже, но ему это не понравилось. Может, даже и хотелось защитить, так бывает с эльдар. И говорю, что бить скованных – очень в духе нолдор.

Финдекано извиняется. Не особенно виновато. Жаль, много и. Не убедить рассовать и дать мне поединок. Были бы варианты.

А дальше даже грустно – потому что прибегает Мэл, и видит, что происходит, а вероятно, уже знает. И кидается на Палантита. Хрупкий безоружный болезненный мальчик. Это называется преданность. Его легко отбрасывают на пол.

Может, и стреляют – плохо видно за кругом.

Ничего. Не убьют.

Не первые побои в твоей жизни, мальчик, не первый проигрыш.

Сталь закаляется не сразу. Но потом приходит время стали. Самое кровавое время.

Потерпи закалку.

Круг второй тем временем – эльдар решили просить помощи и совета моих младших братьев и сестер. Я смеюсь открыто – единственный Айну, которому не плевать на этот мир, сейчас с вами, эльдар. Я и так услышу, без круга.

Ответ едва слышен. Что-то вроде «ждите». Финдекано едва держится на ногах – отдал кругу много себя, много сил.

Меня уводят в камеру. Их всех – тоже. Но их отдельно от меня.

По дороге Палантит выражает мне уважение. Ему понравилось, как я держался. И то, что я смог внести раздор и непокой во вражеский круг.

Просто мне бывало и хуже, адан. Но давно.



Тюрьма

Эта камера блокирует то, что атани называют мю-излучением, а я – моей связью с силами мира. Похоже на то, что за Гранью, и мне приходится собраться с силами, чтобы не показывать, насколько я не хочу находиться в таком месте. Оковы сняли – в этих стенах в них нет нужды.

Здесь холодно. Холодно так, что снова вспоминается ледяная пасть, и тело кажется захваченным смертельным объятием льда. Так я чувствовал себя за Гранью.

Собравшиеся вокруг меня Палантит и ученые слушают в очередной раз мое объяснение о вспыхнувшей звезде и смертельном луче. Записывают, измеряют, обсуждают между собой. Какие-то их знания подтверждают мои слова.

Палантит спрашивает, готов ли я служить их стране. Почему нет? Мне надо выбраться отсюда. Их страна готова воевать,
что еще мне нужно? Я воевал всегда, когда был свободен, это мое естественное проявление.

Палантиту сложно решить, и тут я его понимаю – для него, адана Седьмой Эпохи я не Вала, я оружие с не до конца изученным действием. Использовать – большое искушение, но и большой риск. Он умен, этот адан, и осторожен.

Их голоса начинают сливаться в шум, а лед смыкается почти над головой. Я успеваю сказать, что мне нужно. Фэа. Один из моих троих. Немедленно.

Лед блестит, делая жгуче больно глазам, он непрозрачен и бесконечен. Я выныриваю из его растущей толщи, когда чувствую знакомое тепло передаваемой мне фэа – той, с привкусом серебра, стали, ярости и памяти. Майтимо, конечно.

Сейчас он «кормит» меня добровольно, и сквозь возвращающееся полусознание я чувствую странный узел, связывающий две наши судьбы. Мятежный Вала и мятежный нолдо. Каждый из своих соображений спасающие этот мир и вынужденно дорожащие жизнью друг друга.

- Тебе холодно, - говорит он, видимо, оценив, насколько ледяные у меня руки. – Почему ты не просишь принести чего-то теплого? Или перевести тебя отсюда в тепло?
- Ты сам знаешь, - говорю я.
- Гордость, - кивает Майтимо.

Скорее гордыня, но суть верна. Он растирает мне руки и кратко отвечает на вопросы. Их держат взаперти. С Амбаруссат все хорошо. Финдекано пришел в себя. Мэл жив, ему оказали помощь, он все время спрашивает про меня – и тоже взаперти.

Как много холода и тюремных решеток в этой истории.

Щит и тюремная решетка. Две стороны одного желания защитить и защититься.

Кто и кому останется щитом, когда сядет солнце?



Атани

Атани ушли думать, время медленно и тягуче, одиночество давит так же, как защищенные от сил мира стены. Когда я прикрываю глаза, мне кажется, что стены медленно сдвигаются. Это хуже Ангамандо – холод и железо моей крепости были живыми, сквозь толщу земли и камня в подземельях я чувствовал пронзительную холодную тьму неба, живого, как гроза или буря. Тут все мертво. Возможно, так, как мне сейчас, в моих подземельях приходилось пленникам из эльдар. Наверно, я не буду их об этом спрашивать.

Майтимо приходит еще раз – приносит мне горячий кофе, две кружки сразу, одну по просьбе Мэла, другую, кажется, от себя. Я сейчас и от врага бы принял, не то что от своих. Странное у меня сейчас чувство своих, если вдуматься. Но оно инстинктивно, а не рассудочно. Связь с Майтимо сильнее и сильнее – возможно, из-за фэа. О других причинах я не буду думать.

Когда дверь приоткрыта, я ловлю глоток жизни снаружи. От Арды. Как глоток воздуха в безвоздушном пространстве или воды в пустыне.

Нет хуже места для смерти, чем эта камера, предназначенная именно для смерти мне подобных.

Мне нужно выбраться отсюда.
Найти Камень.
Найти ту верную мне душу, что свяжет меня с ним.
Найти три жертвы, что проще. Или три источника силы. Силы темной.
Остаться в Арде этой ценой. Кровавой и темной, как все, что я делаю. А другой не бывает. Для меня не бывает.

На этой мысли ко мне приходит Сергар Гошен и садится рядом говорить, как говорят с другом или вождем, открываясь сам, без моего нажима. Он хочет простого, того, что движет всей историей мира – справедливости и мести, а еще победы и силы. Справедливости для себя. Мести для врагов, которые пока сильнее него и отправили его сюда – для них это не лучшее место. Победы и силы для своей страны.

Я очень люблю таких людей. Они умеют быть верными до последнего вздоха, бесстрашными перед огнем, водой и железом, упрямыми в бою, в ремесле и под пыткой. Они становятся вождями или гибнут. Или становятся вождями и гибнут позже. Люди из свинца и стали. Палантит такой же. Мэл станет таким же.

Я прошу его вывести меня хотя бы в коридор, вдыхаю там полной грудью, опираясь обеими руками в стену – дышать трудно. Легко, напоказ внушаю мелочь – пусть выстрелит просто в мертвый камень. Не надо внушать что-то худшее. Доверие. Мне нужно его доверие. И подтвердить мои возможности – он же знает о них от Палантита.

Выстрел оставляет след в мертвом камне стены.

Теперь Гошен знает, что я могу и верит, что хочу помочь ему. Кстати, он прав. Помогу. И сделаю его страну сильной.

Но он хочет еще один разговор. И приводит ко мне Дафну. Ту, со светлыми волосами, похожую на воительницу Севера. Гошен любит ее. Я не умею любить, но умею это видеть, это больные и звенящие натянутые струны. А она … она любила Айрона. И это не отгорело в ней. Мне важен Гошен, а значит, сейчас важны чувства этой аданэт.

С ней трудно говорить – как кидать мокрое дерево в костер, шипящий и бьющий искрами в ответ. Там такая простая история о любви и нелюбви. Полковник Айрон, что-то я от тебя устал. Ты использовал людей и отбрасывал даже легче, чем я. Я их хоть ценил, что ли.

Аданэт уходит с той по-особому прямой спиной, как ходят женщины, разучившиеся плакать. Гошен сможет получить ее уже довольно скоро, если я что-то верно понимаю в этих чувствах.

Я смотрю на Гошена. Гошен пожимает мне руку, как принято у атани.
Я выхожу наружу. Где солнце. Где ветер. Где деревья и белая собака.
Где две новые волны тьмы – их не было раньше – плещут мне в лицо горячей радостью.



Нас трое

Сколько бы и чего это ни стоило – я должен остаться здесь. Вот что я понимаю, выйдя наружу с Гошеном, снова вдохнув воздух, на мгновение прикрыв глаза. Все, что угодно – но не снова за грань.

Пока Гошен объявляет, что мой арест был ошибкой, что некое высшее начальство сообщило ему новые распоряжения – я иду туда, куда зовет, тянет меня тьма. Тьма во мне и в ком-то другом хочет ощутить друг друга. Объединиться. Слиться вместе. Это природная тяга, сильнее любви, при этом похожа на нее.

Возможно, единственная любовь, на которую я способен.

Они открыли спецхран, как называют это – помещение, где хранятся вещи, обладающие силой. Камня я там не чувствую, но могу ли я его почувствовать? Свет не отзывается на мой зов, только причиняет боль, если я близко.

Волна тьмы торжествующим криком прокатывается сверху вниз, по лестнице. Наверху стоят двое – Финдекано и Мэл. Нет, теперь уже не совсем Мэл - чувствую, когда подхожу к нему обнять при всех. Мальчик стал оружием, моим оружием. Ковка окончена. Свет, который есть во всех атани, перекован в тьму, подобную моей. Нежное, больное, живое перековано в стальное, не знающее страха и боли, лишенное жизни. Смерть бывает опорой для тех, кому не на что больше опереться.

Я сам не делал такого, пока был в Арде. Это похоже на идеи Майрона, которые я не успел увидеть. Мертвые воины, правители и вожди, скованные единой стальной волей, корона как власть и кольцо как верность. Мало что может быть красивее. Майрон умел видеть и создавать красоту, особую застывшую красоту упорядоченности – в отличие от меня, любящего грозу, бурю, камнепад и пожар в их стихийной первоначальной мощи.

В конечном счете мы оба несли смерть. Но разную.

Майрон. Мой первый и самый любимый ученик – возможно, он мог бы превзойти меня, но этого я никогда бы ему не сказал. Моя противоположность, я хаос, он порядок, я жар, он холод, но тьму мы делили на двоих и понимали друг друга, как никто. Он умел подчинять, искушать, лгать, дрессировать, насмешничать, запугивать, быть наставником, советником, вожаком, палачом. Он менял эти лица с той легкостью, с какой ночь меняет цвет мира. Только я, наверно, знал его настоящее лицо.

И сейчас, здесь я чувствую Майрона близко. Его силу, его холод первозданной темной бездны и острое нетерпение вернувшегося в мир.

Темная бездна смотрит на меня из глаз красивой женщины, Морриан. В светлых волосах плещется, шевеля пряди, ледяной ветер. И улыбается она – он – так, что остро понимаешь, как улыбается смерть в сказках атани, прежде, чем остановить смертных.

Я отталкиваю вставшего у меня на пути Тьелперинкваро – его ненависть почти осязаема сейчас. Подхожу к Морриан, увожу ее за первую же дверь, которую вижу, закрываю эту дверь за нами.

- Я рад тебя видеть, Майрон.
- Я рад тебя видеть, Мелькор.

Ты опять забыл назвать меня Владыкой. Но я слишком рад тебе, чтобы это имело значение.



Качели

По сути это смешно, потому что слишком идиллически – мы с Майроном сидим вдвоем под деревьями на качелях, и порой белая собака приносит нам мячик. Майрон всегда любил волков. Тьма смешивается, касаясь, окутывая друг друга, теплая, ручная, ласковая, как морская вода летней безлунной ночью. Сейчас нет холода.

Майрон рад мне. Рад, несмотря на то, что это огромный глоток его сущности помог мне прорваться сквозь Мандос – я не узнал, я выпивал силу жадно и без разбора тогда. Он смеется, что должен бы обидеться на это, и в его дерзости – все равно радость встречи, и злиться невозможно.

Я рассказываю ему о взорвавшейся звезде, оба мы думаем, не Камень ли это был и решаем, что нет – я бы узнал, кроме того, луч Камня уничтожил бы меня или хотя бы отбросил от Арды прочь. А он мне – о назгулах, тех девятерых мертвых воинах, что служили ему, склонившись перед вечной властью Кольца. Кольцо и корона одного из них сделали Мэла таким, каким он стал – по его воле, иначе не бывает, мальчик хотел силы и был предан мне, а значит, Тьме. Майрон полушутливо, полусерьезно ревнует – мальчика он считает своим созданием, почти своим ребенком, которого хочется оберегать в его первых шагах в новом для него мире. И присваивать. Как свою часть Замысла.

Я смеюсь – ты присвоил его, Майрон, а я – тебя и твое создание. Всегда будет тонкая граница, где сталкиваются наши воли, мы станем колыхать и трепать эту границу, смеяться, злиться из-за нее. И оставаться вместе. Внутренне – и Майрон это знает – я признаю, что не все в его замысле изначально мое. Иначе мне пришлось бы признать, что моя песня – часть музыки Эру. А я не хочу это признавать. Моя стихия – свобода.

Потом я пойму, что это мгновение было последним ощущением счастья в моей жизни.

Теперь Майрон знает все обо мне, Камне, о том, что мне необходимо. Забавно: у него свой эльда, с которым он связан сложной историей, и это как раз Тьелперинкваро, у меня – свои трое. Те, кого мучаешь и убиваешь сам, отпечатываются на тебе, это взаимопроникновение, игра в две стороны, она сложнее, чем мне казалось в Первую Эпоху.

Сколько во мне их фэа, моих трех рыжих, особенно старшего из трех? Что я получал вместе с этими глотками силы? Их память, ярость, боль, бессилие, любовь?

Эльдар состоят из любви и гнева. Все зависит от соотношения.



И другие качели

- Мэл, когда я найду Камень, я попробую сделать тебя связующим звеном между ним и мной.
- Я готов.
- Ты можешь не выдержать этого. Свет очень жесток.
- Я готов отдать всего себя, лишь бы ты остался в мире.

Черные, больные, любящие глаза, но теперь таким его видим только мы с Майроном. Я обнимаю его – пусть погреется в моих руках. Тьма обволакивает ласково – это хорошо известно Майрону, пусть будет известно и Мэлу.

- Нужно будет принести жертву, ты готов, мальчик мой? Вероятно, человеческую.
Эльдар у меня все же мало. Они, так скажем, дорого стоят из-за того, что их мало ... и не только. Особенно некоторые из них. Я не стал бы тратить их на жертву.

- Да, - выдыхает Мэл мне в ухо, и в этом «да» любая клятва верности, какую я мог бы придумать. – Но лучше не человека, а твоего рыжего. Старшего. Майтимо.

Запомнил имя.

- Не любишь его? – я продолжаю обнимать, и сейчас Мэл – не ребенок, ищущий ласки, а ядовитая змея, пригревшаяся на теплом камне. Красивая и неподвижная до броска.
- Ненавижу. Ты приблизил его, доверял ему. А он предал тебя.
Он не предавал меня, потому что был пленником и не был Верным. Но Мэл ревнует, и ревность говорит в нем больно и зло. Не натворил бы чего из-за этого.

- Мэл. Ты не тронешь Майтимо, если я тебе не прикажу. Запомни. Только я имею право его убить.

Майрон отчетливо не хочет, чтобы я использовал Мэла и … истратил его, пытаясь подчинить Камень. Он действительно привязан к своему созданию, и это даже трогательно. Мы втроем сидим в столовой, не скрывая эту нашу близость на троих и по меркам Седьмой эпохи наверняка напоминая очень странную, но крепкую и любящую семью.

То, чего всю жизнь так не хватало Мэлу. Он даже о ревности забыл – ему просто хорошо.

Славный мальчик. Сделаю подарок ему. Он жаловался, что прапорщик Искандер его ударил.

Искандер – вастак вастаком, какими они были в мое время, дерзкий, веселый, смелый, ценящий силу. Мне бы он даже нравился, но он не на моей стороне. Много слушает пленников, ударил вот Мэла, да и тьму мою по-звериному чует как чужое колдовство. Сам, возможно, немного с необычными способностями – нет времени проверить. Я трачу немного сил, просто делаю так, чтобы рукой, которую он поднял на моего Верного, Искандер пользоваться больше не мог.

- Камень близко, но точнее и я не понимаю, - говорит Майрон. – Либо глубоко в земле прямо под базой, либо в бывшем озере. Но и оно по большей части стало землей. Мы можем искать очень долго. Что-то должно указать нам путь к нему.

Кровь феанариони, если слить ее в землю – она может указать. Слишком крепкая связь. Попробую. Пусть целители возьмут их кровь обычным для себя образом – спокойней будут до поры.

Финдекано тем временем лечит Искандера – вот прямо через решетчатую дверь. Отгоняю. Не люблю, когда исправляют искаженное мной. А Финдекано любит исправлять. Его дар – пробуждать и возвращать к жизни, так я вижу. Но он стал воином.

Мои эльдар, все трое, сидят под деревьями на качелях, с ними Маэтор и местная аданэт, совсем девочка. Я приказал выпустить их с гауптвахты. Не знаю, почему. Они лучше смотрятся под деревьями, чем в темной тесной камере – наверно, поэтому, я люблю красивое и скучал по красоте за Гранью, где все серо.

Я подзываю девочку к себе и ловлю их взгляды. Оценивающий, себе на уме – Тэльво. Светлый сквозь легкий ускользающий туман – Питьо. Угрожающий в открытую – Майтимо. Боится за девочку. Не сейчас пока еще за нее надо бояться.

А ведь за маленькую аданэт он пойдет убивать меня так же, открыто, яростно и любой ценой, как за любого из братьев. Точно знаю.

Хорошая девочка. Я держу ее за руку. Говорит легко, искренне, то ли доверчивая, то ли привыкла слушаться старших.

Когда я найду Камень, надо будет послать за ней Мэла. А пока пусть идет обратно к качелям..



Вот и все

- Майтимо, ты чувствуешь Камень?
- Нет.
Не врет. Забавно сложилось: я не вру ему, он мне, хотя обоим нам более чем стоило бы врать. Я держу его руки в своих, привычно забирая фэа, и даже непонятно сейчас – я забираю, или он отдает. По-моему, ему все же не больно, руки лежат в моих расслабленно и тепло. Когда это все изменилось? В камере?

- Ты не боишься, что Камень просто сожжет тебя, когда ты сможешь его получить? – спрашивает он неожиданно.
- Вы же не боялись того же самого. Вот и суди по себе. Мы слишком похожи, хочется тебе того или нет.
Первый раз я не чувствую его желания спорить. Странно. Моя судьба даже с Ардой почти не связана уже – Грань разорвала много нитей, рвала тяжело, наживую. А с Майтимо почему-то связана прочным узлом. Так я чувствую. Так я говорю ему, отпуская руки и глядя вслед – он оборачивается от двери, хочет что-то сказать, но все же уходит молча.

Я не отпущу его, когда получу Камень. И не убью. Не знаю, не загадываю, что будет дальше. А вот что делать с близнецами - посмотрим. Их упорная ярость тлеет под внешним спокойствием. Как торфяник. Менее откровенно, чем ровный пылающий факел Финдекано, расплавленное серебро Майтимо, грозовые сполохи Тьелперинкваро, брызжущие искры Макалаурэ. У каждого свой огонь. Торфяник – один из самых опасных.

Кровь у них всех уже взяли, Мэл сейчас заберет эту кровь и поможет мне – там, под солнцем, где деревья и живая, прогретая земля. Кажется, мне все еще холодно после камеры, поэтому о тепле думать приятно.

Не стоило поворачиваться к близнецам спиной, вот что. Торфяники. Сам же думал об этом только что.

Оглушительная больная тишина снова отрезает меня от Арды. От солнца, от земли, от вечернего западного ветра. Падает головной болью, серой пеленой, близкой смертью – все как тогда. Только сейчас близнецы по обе стороны рыжей стражей. Я не могу сопротивляться. Я знаю, куда они меня ведут.

В камеру. Ту самую.

Это ничего не изменит и не исправит, но я стреляю в Тэльво, в упор – у меня все это время был пистолет, только сил едва хватило вытащить его из-под куртки. Кажется, он падает, я уже почти ничего не вижу, и крови не видно на черном никогда, мне ли не знать.

Как же мерзко испытывать страх – мне-то.

Я откидываюсь на ледяную стену камеры и сквозь полузакрытые глаза вижу силуэт Финдекано. Он пришел меня проводить, убедиться, что не вырвусь. Значит, Майтимо … слишком далеко, иначе пришел бы он. Что они сделали, интересно. Не узнаю. Уходящие секунды стучат в висках.

- И как тебе люди Седьмой эпохи? – спрашиваю, чтобы не молчать.
- Многие из них прекрасны.
Хороший у него взгляд на мир. Через понимание. Для эльдар не так и часто.

- Даже Искандер?
Просто Искандер так похож на вастака из моих. Но и он Финдекано нравится. За честность и верность. Велика ли разница между нами?

- Мои верные меня хотя бы не боятся, - отвечает моим мыслям вслух Финдекано. Забавно вот так – говорим почти как друзья. А что, мои меня боятся? Майрон? Мэл? Те верные, которые здесь…

Кроме страха всегда было что-то еще. Больше ли, меньше ли. Не знаю, как это называлось. Или не помню.

- А ты знаешь, что Майтимо поил меня из рук? – спрашиваю я неожиданно для себя самого. Финдекано качает головой. У него нет сейчас злорадства в лице - или не вижу.

- Не знал. Но верю. Он добрый в отличие от меня.
- Да. Ты … перестал быть добрым.
Стук в висках все сильнее. Последние мгновения. Последние песчинки. Запертая дверь.

- Поздравляю, эльда. Этот раунд за тобой.
Серая пелена обрушивается на меня торжествующей ледяной лавиной, разрывая последние уцелевшие связи с Ардой.
Я уже не почувствую обнимающих меня рук Майрона, его острой разрывающей боли от нового одиночества. Я не увижу, как вбежит в камеру Мэл. Я не увижу их гибели рядом со мной, не услышу выстрелов и торжествующего, отчаянного «Я вернусь!» от Мэла. Я не узнаю, какой ценой Майтимо, Макалаурэ и Тьелперинкваро оплатили жизнь Арды

Потому что в пустоте не видно ничего.
Но я знаю одно – пока Арда жива, смерти нет.
И значит, история не окончена.

(c) Gallie
Tags: Гэлли-mel'oro, РИ, Сильмариллион, Сны наяву, Текст, Толкинистика, Эльфы - мой мир
Subscribe

  • (no subject)

    Разговоры в стихах с antarienka. Мне кажется, что теперь это ощущение - что можно внезапно потерять свой мир, останется надолго. Не хочу…

  • Наш Север

    Наш Север – белый. Снегом припорошенные, инеем меченные каменные гряды и скальные отроги. Снежное поле под поздним и тусклым зимним рассветом.…

  • Призрачные огни

    Я финский тормоз и со всеми медицинскими квестами был еще тормознее, чем обычно, но все-таки хочу написать развернутые благодарности за игру…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments