Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë (airenyere) wrote,
Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë
airenyere

Categories:

Седьмая эпоха - отчет Мелькора - начало

Отчет Мелькора - Gallie

Я вернулся

Я вернулся год назад.

Из ничего, ледяной внемировой вневременной пустоты, к вечному заключению в которой меня приговорили победители прежде, чем принялись делить добычу. Главной добычей были Камни – я помню, как поспешно и жадно их извлекали из черной железной оправы, прежде чем создать из нее мне ошейник. Каждый создает то, что ему близко. Жаль, я уже не увидел, как они дрались за Камни.

Эпохи сменялись эпохами, время эльдар прошло, как всегда проходит красота, побеждаемая ходом времени и логикой музыки. Пришло время атани. Мир Эндорэ серел и мельчал, теряя краски, я чувствовал это собой – связь не пропала полностью.

Настала уже Седьмая эпоха, когда вспышка чистой белизны выбросила острый ледяной луч, направившийся к Арде, луч чистого беспримесного разрушения, родственный мне, напитавший меня собой и забравший с собой. Арды бы не стало, не поглощай я силу луча. Без него я не мог жить, а без меня как щита от луча не могла бы жить Арда. Это даже смешно – стать щитом этой земле, мне, давнему Врагу. Младшие братья и сестры, впрочем, не оценили бы юмора.

Валар былых времен меняли облики, как одежды, и здесь я взял чужой облик – тело человека, оказавшегося на моем пути. Неудобное и непривычное для меня тело, но выбирать не приходилось. То, что они могли бы называть душой или личностью, не выдержало нашей встречи, осталась пустая, но все еще живая оболочка в черной одежде. Мне нравился этот цвет.
Оболочка требовала поддержания, иначе грозила утратить жизнь и тут истлеть, как будто тронутая быстрым распадом. Я не мог себе этого позволить и заранее позаботился об источнике силы. Ведь у меня больше не было своей земли, своей крепости, своего места силы и тьмы, с которым я мог бы сливаться, как пламя и воды сливаются, порождая грозу. Мои связи с Ардой перекручены и калечны, как тело после пытки, как корни наполовину вырванного из земли дерева. Я едва ощущаю их, и иногда мне кажется, что это лишь память о былой связи, моя попытка держаться за память.
Память того, что было до Войны Гнева.

Да, я позаботился об источнике силы. О живом источнике – как иначе, лишь жизнь порождает жизнь, и фэа эльдар хранит и несет больше жизненных сил, чем кровь, выпущенная из жил, чем сок деревьев по весне, чем первый младенческий крик. Проходя сквозь Мандос, былое и ненавистное место моего заточения, я походя, как чайка на лету выхватывает рыбу из воды, забрал троих эльдар, чья фэа манила меня яркостью и чем-то смутно родным одновременно. И быстро понял, почему.

Три брата.
Три феанориони.
Дети того, кто был бы моим лучшим учеником, не окажись в нем дерзости больше, чем здравого смысла. Я хорошо таких понимаю. Но он сделал неверный выбор.

Потому ему и пришлось рано умереть. Ему, Куруфинве Феанаро, насколько во многом подобному мне, словно я сам в довременье спел его огненную мелодию. Он и умер от огня – хорошее завершение для того, кто лучше других пылал яростью. Я люблю красивые финалы.

В этих троих часть того первородного огня, который стал когда-то мной, который был передан эльдар, которого так много была в Феанаро.

Майтимо.
Амбарусса.
Амбарусса.

Я люблю огонь, свой и чужой. Я люблю, чтобы нравящееся мне принадлежало мне. Как теперь эти трое. У меня было время и силы сломать их сопротивление. С Майтимо я возился дольше и злее всего, с младшими было полегче, близнецовая связь крепче крепкого, одного шантажировать другим даже еще проще. У них даже имя одно на двоих, и хоть я их различаю, двух младших рыжих, но они как две грани одного, как два блика одного солнечного луча. Любуюсь? Конечно. Почему нет? Эльдар совершенны и красивы. И немного родственной мне тьмы, искажения делает их лишь красивее.

Я питался их фэа – она давала мне силу, удерживала мое новое тело в изменившемся мире. Не сразу, но опытным путем я научился брать у них столько, что они не лишались сознания и не оказывались на грани смерти, когда я мог бы потерять их. Но при этом лишались сил в той мере, что становились послушнее, точнее – безвольнее.

Теперь у меня было тело, была пища – требовался следующий шаг. Найти свою дорогу в этом незнакомом, но моем мире. И по этой дороге прийти к тому, новому источнику, который даст мне сил остаться навсегда, вернуть себе силу, стать прежним мной. Луча, принесшего меня, не хватит надолго. Не говоря уж об эльдар.

И тогда я вдохну чистый, изначальный свет – и придет время моей войны. За все, что у меня отняли.
Я знаю, что это может быть за свет, к которому так стремится моя тьма – получить для себя.

Камни.



Прибытие

Меня называют здесь полковник Риннанг Айрон – имя моего тела, и оно мне подходит. Я носил и много худшие прозвища, они не злили меня, прозвище – отпечаток в душах, и мой был неплох. Доступные мне в этом теле силы дают немногое, но внушать свою волю получается. Правда, те, кому я внушаю ее, быстро разрушаются. Не выдерживают. Люди – несовершенные творения, второй слепок, в них меньше огня, меньше силы, незаметная смерть – старость – подтачивает их чем дальше, тем больше.

Дорога шаг за шагом подняла меня до той должности, когда я могу естественно для этого мира сам выбирать, куда я поеду дальше. Я и мои … адъютанты, помощники, ассистенты, как ни назови, которых я вожу с собой везде. Мои эльдар. Теперь у них тоже есть человеческие прозвища, которые придумал я, хотя внутри себя и наедине с ними называю их только настоящими. Человеческие документы и черная форма – мне нравятся они в черном, но человеческая одежда делает их внешне более хрупкими и более чужими. Мои три красивые вещи. Люблю окружать себя красивым.

Они кажутся сейчас лишь наполовину живыми – я отобрал часть воли, я отбираю фэа, это все равно, как если бы отбирал кровь – точнее, даже хуже, страшнее в их понимании. Зато я спокойно поворачиваюсь к ним спиной. Плохо быть уязвимым. Непривычно. Приходится защищаться дополнительно.

Напасть они могут – и я отбираю столько, чтобы не могли. Сбежать – нет. Всем троим не удастся, а поодиночке … не бросят друг друга. Любовь – оковы не слабее Ангайнор. Вопрос лишь в использовании и красоте, а суть та же.
Иногда я ловлю боковым зрением острый, не затуманенный взгляд Тэльво. Это даже приятная острота. Давай. Попробуй.
Дай мне повод. Подставь брата – за твою провинность я накажу Питьо, и нам будет интересно.

Он понимает, конечно же. А я не наказываю просто так. Я стараюсь не ломать слишком сильно раньше времени.

У бессилия острый вкус. Я знаю. За много эпох привык.

Нам открывают двери базы, эти новые люди, воины своего времени пока одинаковы для меня в своей пятнисто-зеленой лесной форме. Мне здесь … плохо? Не может быть. Видимо, просто тело устало за время дороги, но все потихоньку сливается в одну зеленую массу, мне хочется остаться одному, выпустить волосы из-под форменного берета, и я делаю ошибки, какие не должен бы делать полковник Айрон. Ошибки в их воинском своде. В Уставе. Кто-то из них это заметил … замполит, у него умные проницательные глаза, я знаю таких. Но сейчас меня не хватит, чтобы присмотреться к нему.

Взгляды. Просьбы. Доклады. Ложь. Кофе от большеглазой аданэт, высокой и красивой, словно кровь эльдар отсвечивает в ней немного. Несколько особых взглядов, принадлежащих наверняка не мне – Риннангу Айрону. Об этом нет смысла думать сейчас – у меня нет доступа к его мертвой памяти. А жаль, конечно, было бы попроще. Грязи я не боюсь, а в грязи часто скрываются крупинки ценного.

Я настаиваю на том, чтобы прибывших со мной ученых и архивиста пустили работать в НИИ, и сразу после мне приходится увести Майтимо к себе, запереть дверь – на это едва хватает сил – и грубовато, причиняя боль, забрать фэа. Потерпит. Мне надо продержаться.

Они сказали мне важное – задержали еще двоих с синдромом Манандиля, как здесь говорят. С внешностью эльдар, как сказал бы я. И мое предчувствие звенит струной: не просто так. На этих двоих я посмотрю прямо сегодня.

А пока стало легче, и можно рассматривать и запоминать людей.

Сергар Гошен. Служба безопасности. Ему подошло бы черное, он похож на вождя в изгнании, в нем много сжатого огня – знаю таких. Запомнить. Это он рассказывает мне о двух задержанных и приносит посмотреть их вещи и документы. Свитки на квенья. И вещи … того времени. Еще придет их час.

Маэтар Кветтадан, переводчик. Он может читать на квенья, пусть читает и переводит свитки незваных гостей, я-то не должен этого делать сам. Он знает полковника Айрона. Знал, точнее. Хорошо обращается со словом, в нем есть инстинктивное внутреннее понимание силы слова, из него вышел бы сказитель или менестрель. Зачем ему еще и оружие на поясе? Я забираю у него оружие и оставляю у себя.

Дафна Паркс. Светловолосая аданэт, похожая на северянку. Много особого холодного огня и страдания – такие и становятся воительницами, закаляясь в жизни, как клинки в горниле.

Мэл Гвэт. Как и Кветтадан, он прибыл со мной, и он тоже знал полковника Айрона. У него черные больные и умные глаза с брызгами нерастаявшего льда во взгляде и собачье желание принадлежать. Я попробую. Люблю клятвы верности. Искренние, без принуждения – и того больше.

Ну что ж. Теперь посмотрим на задержанных.



Выстрел

Я отпускаю обоих Амбаруссат спать – толку от них сейчас практически нет, где-то я перестарался по дороге, жадно беря фэа. Ничего. Завтра они будут готовы служить мне снова. Нужно беречь принадлежащее мне. Хрупкое, непокорное … покорившееся. При себе, пока жду начала допроса, оставляю Майтимо – мне любопытны его реакции. Я хочу, чтобы он встретился с задержанными. Тем более что он их знает.

Знает. Я показываю ему их вещи, оставшиеся в моей комнате, вещи, от которых прямо-таки пахнет временем эльдар, когда другим был сам свет, сама вода, само дерево, камни и металлы – я люблю касаться созданного тогда. Тонкий, легкий и светлый венец, противоположность тяжелым богатым коронам более позднего времени. Хочется сжать сильнее и смять в пальцах, но я этого не делаю. Я смотрю на Майтимо.

– Узнал, чье это, - я не спрашиваю, я констатирую. Этот врать не умеет вообще. Лицом, глазами – ничем.

- Узнал. Тебе не скажу.

Не то чтоб это было особенно ново. Он не смотрит мне в лицо, я разворачиваю к себе, заставляя смотреть. Я чувствую его напряжение – скорее всего, делаю больно. Забавно, что мы делим боль пополам – у меня в ладонях пульсирует старое, мучительное, неотвязное жжение, и становится сильнее. Перчатки не помогают, так, чуть успокаивают, сейчас я без них. И когда я сжимаю плечи Майтимо – больно нам обоим, только он не знает. Или чувствует?

- Ты знаешь, что я могу тебя заставить.

Когда же в нем сломается остаток упрямства? Год. Год Седьмой эпохи, где время скоротечно даже для эльдар. Силы убывают. Надежды нет – я его живым не отпущу.

Майтимо молчит, коротко, зло смотрит мне в глаза и одним слитным движением дотягивается до пистолета, оставленного переводчиком. Выстрел следует сразу, я успеваю оттолкнуть его руку, так что мимо. Я давно ждал повода сорваться, меня вымотала и выбесила дорога, слабость моего нынешнего тела, усталость, люди, боль в руках – и вот он, повод. Я только помню: не бить по лицу, заметно, не отбирать всю фэа, не выживет.

Кажется, все равно многовато. Сам виноват.

Стыдно должно быть – пользоваться человеческим оружием. Некрасиво даже. Кажется, я говорю это вслух.

Я наконец отпускаю Майтимо, отхожу, прячу пистолет, натягиваю перчатки. Он как всегда – не издал ни звука. Держится.

Я бы тоже держался.



Допрос и враги

Это эльдар. Первая моя мысль, когда я вижу этих двоих. Не те, кого здесь называют больными синдромом Манандиля – те просто люди с внешностью, несколько подобной эльдар. Эти двое – настоящие.

Мир меняется – вот что приходит мне в голову. Меняется Эндорэ, я же много узнал после возвращения. Обрушились Туманные горы. Пересохло озеро Куивиэнэн – мы сейчас возле той жалкой лужи, которая от него осталась. И возвращаются эльдар. Где-то за этим мне слышится голос моего младшего брата Намо, и это голос обрывает чье-то время. Арды? Или мое?

Есть ли вообще Валар дело до этой, теперешней Арды? Или только мне? А бывшие братья с сестрами просто смотрят и слушают, как пропеваются последние ноты Музыки. Все имеет завершение.

Вряд ли кто-то поверит, но я буду тосковать по этому миру слишком сильно, чтобы пережить его – насколько ко мне применимо слово «жить». У меня нет другого, я слишком связан с Ардой. Потому за Гранью было бесконечно, пусто и невыносимо. Это как быть вмороженным заживо в лед и не умирать. Кажется, я поступал так с кем-то – тогда, давно.

Эльдар отвечают на вопросы – мои и Гошена, иногда Кветтадана, переводчика – он умный и бережный, хорошо говорит, люблю, когда говорят так. Не скрыть, что квенья – родной язык этих двоих. Они ни в чем не врут. Они немного обходят правду. Я не всматриваюсь в них, потому что не смогу узнать в лицо, и не вспоминаю истории их семей, чтобы наложить услышанные ответы. Не так. Поймать ощущение.

Двое, четко старший и младший, родня друг другу – так говорят, так чувствуется. Старший говорит больше и смотрит на меня с тем уверенным бесстрашным вызовом, с каким смотрят перед поединком до смерти. Узнал или вот-вот узнает?

Синее с серебром знамя под небом первой Эпохи, которое было выше и чище, чем сейчас… и песня, жившая в скалах эхом еще долго после … и то же знамя обрывками в крови и грязи.

Хороший, сильный враг. Бестрепетный. И смотреть на меня ему трудно – не боится, нет, просто ему хочется видеть Майтимо, который за моим плечом, и волной тревоги одного за другого меня окатывает, как летним дождем.

Ну что ж, один раз ты забрал его у меня. А теперь просто смотри. У бессилия острый вкус.

Второй. Помладше. Больше молчит. Гордый. Стоит и смотрит так, что … а он был в плену когда-то, кажется мне. Серебряная струна, натянутая до звона, и внутреннее пламя, руки мастера, глаза короля без королевства. Кто-то из потомков Феанора? Они так горят внутри, сжигая гордостью себя и весь мир.

Как я.

Майтимо тем временем бледнеет совсем, при рыжих волосах это очень видно, и сползает на кушетку – кажется, остаток сил и гордости кончился вместе с сознанием. А я же говорил – не зли меня, эльда, и я буду обращаться с тобой сносно. По моему приказу Финдекано – а это же он, я вижу его глаза и все понимаю – удерживают, точнее, оттаскивают от Майтимо, успел лишь коснуться руки. Я объясняю, что мой адъютант очень устал в дороге, и я разберусь сам. Беру за руку – жив, сильно истощен, я не справлюсь, ладно, решим позже.

В смерть ты не сбежишь. Не дам. Не позволю.

Я подхожу к старшему и смотрю ему в глаза. Боль в руках жжет так, что превращается в горячий бешеный пульс во всем теле.

- Зачем ты вернулся? – спрашиваю я.

- Я вернулся, - отвечает он. – За – кем.

Вызов принят. Ставки озвучены.

Обрывки чьего знамени упадут в грязь?



Флейта

Не придется Амбаруссат отдыхать, я поднимаю их сразу после того, как уводят снова под замок наших необычных задержанных. Пусть спасают старшего брата. Я не знаю, как – но эльдар должны это уметь.

Я попробовал бы сам, но во мне много разрушения и мало созидания, хоть я и не люблю так думать. Убивать – да, лечить … я даже своих вряд ли стал бы пробовать, потому что велик шанс искалечить. Не этого же я хочу.

И нет, пока я не позволяю им забрать Майтимо туда, к себе в комнату. При мне. Все – при мне. Я посмотрю. Близнецы могут делиться фэа друг с другом, как мне кажется, их связь настолько глубока. Но все же не со старшим.

Я прикрываю глаза и смотрю иначе, не глазами, как смотрел на незваных гостей четверть часа назад. Их фэа – тусклое красноватое золото, слабый сейчас, бьющийся на ветру огонь, один затухает совсем, два пытаются обнять и поддержать этот первый. Не получается. У них не получается.

Но это же феанариони. Даже я понимаю – у них ничего не осталось, кроме Клятвы и друг друга. Две неразрываемые цепи. Разорвут первую – победят меня. Почему это так засело в голове? Предчувствие или просто усталость?
И тогда я слышу флейту.

Флейту Тэльво, флейту из тех времен, когда стояли Туманные горы, когда полно было озеро Пробуждения, и полон был мир. Музыка – начало всего, музыка творит и разрушает, лечит раны и наносит их. Эта музыка – свет, который не жжет, как жгли Камни, музыка не жгучего полудня, а теплого заката.

Рука Майтимо вздрагивает под моей – все это время я считал удары сердца.

Они смогли.

Я отпускаю всех троих спать, на прощание напоминая, что за подобнее сегодняшнему выстрелу кто-то из них может лишиться руки. Не обязательно именно Майтимо. Я могу кинуть жребий. Советую близнецам поговорить с Майтимо об этом. В конце концов, они заинтересованы.

Снова ловлю взгляд Тэльво. Быстрый и уверенный. Завтра нужно будет взять с него побольше. Его брат смотрит в пол, правильно делает.

Труднее всего мне удержаться от желания приказать им вылечить меня. Точнее, вылечить это не может никто, но хотя бы убрать боль.

Не прикажу. Пусть уходят.

Я надену перчатки, позволю себе кусать губы и вытряхивать вещи в тщетных поисках остатков человеческих обезболивающих только тогда, когда за ними закроется дверь.



Верный

Мэл Гвэт приходит последним в это вечер – я ловил на себе его темный больной взгляд все это время и знал, что он придет, даже если я не позову. В нем есть что-то знакомое мне. В нем и – вот оно, ощущение, наконец-то я понял – в одной из ученых, что ехали со мной, красивой светловолосой Морриан, и дело не в том, что мне нравятся длинные светлые волосы у женщин. Знакомая тьма, плещущаяся спокойно и ровно, как море, глубоко внутри. Теплая для меня и для верных мне.

Тьма глубоко в нем действительно спокойна, это моя тьма, исходившая когда-то от меня. Все остальное беспокойно, тревожно и ищуще. Зыбкая почва человеческих чувств, часть из которых мне слишком далеки, возможно, и недоступны в целом.

Я всегда буду недооценивать и недопонимать людей. Это мое слепое пятно. Слишком не могу принять, что моя Арда отдана им.

Но сейчас-то все понятно. Мэл смотрит на меня, как я сам, наверно, смотрел когда-то на Камни, и тянется прикоснуться, так осторожно, словно ожидает, что я оттолкну. Спасибо и не спасибо за странный подарок, полковник Айрон. Где ты еще наследил подобным образом?

Я мало знаю о любви. Я знаю любовь как желание присвоить и как разрушение. В конечном счете все войны начинаются из-за любви, а заканчиваются, когда желание разрушать насытится и уснет до следующего раза.

Я беру своего – сейчас станет моим – человека за руку сам, снова сняв перчатку, и касаюсь губами его прохладной щеки. Достаточно. Он вздрагивает, шумно переводит дыхание, я обнимаю его, он прижимается, как к опоре. И говорю на ухо, что мне нужна помощь. Что только он может мне помочь. Он хочет моего обещания, что мы будем вместе. Хорошо. Он будет рядом со мной до конца, так я говорю ему. Только пусть поможет мне найти Камень.

Очень хрупкий. Очень болезненный. Очень верный. Я заставил бы его дать клятву, но в этом нет смысла – уже мой.

Тьма сильна, упорна, надежна.

Тьма поможет ему тверже стоять на ногах.

И заберет его себе.



Утренний кофе

Мне снится разверзающаяся, яростная, светящаяся жгуче белым ледяная пасть разлома, за которым пустота без цвета и звуков. Пустота страшнее льда. Лед – бешенство борьбы за жизнь, пустота – свершившаяся безысходность вечного одиночества.

Это за Гранью. Нет ничего страшнее.

Я знаю.

Я просыпаюсь вместе с солнцем, теплым и незлым, словно Ариэн укрыла свою древнюю буйную ярость розовым покрывалом. Эта крепость не знает войны, и потому кажется призраком былого времени, забытая шаль свешивается с качелей, греется в наступающем дне вода в открытой бочке, караульные болтают на посту, поглядывая в сторону кухни, большая белая собака лениво валяется на плитке, шумно дышит, вывалив язык. Я наклоняюсь погладить, волка здесь взять негде, подойдет и собака, она переворачивается на спину, подставляя мне лохматый белый живот.
Если я перестану удерживать собой луч мертвой звезды – ничего этого не останется. Ни качелей, ни караульных, ни собаки.

Как не стало Ангамандо.

Хочу ли я этого?

Не надо об этом думать, не надо сходить с пути. Я хочу Камень. И Арду. Второе невозможно без первого.

Один Камень – найти. Одна затемненная душа – вчера я ее нашел. Три жертвы – ну это несложно. Вот и весь путь.

Под бодро орущую музыку из репродуктора просыпается крепость – надо называть правильно, база. Проснулись мои эльдар, все живы и выглядят лучше, чем вчера. Мне впору им завидовать – боль не отступала всю ночь, не отступает и сейчас, потихоньку возвращаясь нарастающими волнами. Я беру фэа близнецов, обоих по очереди, они послушно, привычно вкладывают руки в мои, глядя в пол, и даже это прикосновение через перчатки приносит новую боль.

Майтимо приносит мне кофе в столовую – почему-то не жду, что попробуют отравить. К кофе я пристрастился уже в этом теле, помогает преодолевать его слабость, близнецы научились варить, как мне нравится.

Прибывший со мной подполковник Палантит из СБ говорит о чем-то со своим рыжим – тоже рыжим, но человеком – стажером. Он вчера рассказал мне незадолго до сна, что прибыл не просто для рутинной проверки, ищет по своей части, кто помогает утечке информации отсюда. Мэл Гвэт говорит с молодым журналистом, отчетливо человеком, но со своими длинными волосами, куда просятся колокольчики, глазами не от мира сего и в смешной непохожей на других одежде журналист похож на кого-то из лайквэнди. Все спокойно.

Только вот взять чашку я не могу. Горячая, а чувствительность у меня слишком обострена от боли. Даже через перчатку – никак. Вообще.

Я смотрю на Майтимо и коротко прошу его помочь. Он понимает. Скорее всего, уже заметил, что со мной. И подносит чашку к моим губам так, как если бы помогал другу. Спокойно, заботливо и незло.

Феанариони научились терпению и милосердию?

Я прикрываю глаза и пью. Почему-то становится легче.

Майтимо говорит мне, что к нему приходила врач – местная целительница. Он ничего ей не сказал, кроме того, что устал и плохо себя чувствовал. Придется и мне поговорить с ней. На всякий случай. Заодно взять обезболивающее. Эльда, ты сейчас сказал мне о целительнице не просто так … ты подумал про лекарство для меня?

Не буду спрашивать.

Не думать. Собрать Палантита и Гошена. Поручить допрос задержанных с пристрастием после того, как поговорю я и словами. Навести на хранилище, где может быть Камень. Отправить Мэла в архивы. Искать. Искать.

В моей Арде и жизни нет милосердия.



Под солнцем

После человеческого лекарства мне тем более легче. Целительница такая же, какими они были в мое время, у нее мягкий и вместе с тем непреклонный взгляд усмиряющих боль во имя Эстэ милосердной. Может, слишком юная – принял бы ее за ученицу скорее. Хотя я плохо понимаю возраст атани.

Теперь можно и поговорить с врагами.

Двойной рыжий всполох в окне, пламя на черном – близнецы вместе на вымощенной камнем дорожке под деревьями. В моих крепостях был камень, тьма и лед, и не было живого дерева. Потому сейчас мои пленники не кажутся пленниками, мне даже кажется, что они смеются там, где солнце пробивается сквозь ветки, отражаясь в их волосах.

Этого двойного огня хватит еще надолго. Что очень хорошо для меня.

Камера, называемая здесь гауптвахтой, тесная и душная, давящая. Эльдар это даже полезно, чтобы успокоить их излишний норов, а вот мне совершенно не нужно. С некоторых пор я не люблю находиться в заключении даже заглянувшим гостем. Так что этим двоим повезло – я приказываю вывести их под охраной на улицу. Поговорим под солнцем.

Пока оно еще светит, конечно.

Пока их выводят, ко мне подходит майор Ривз. Воин, побывавший во многих боях – я умею чувствовать этот запах стали и гари. Замполит. Я запомнил. Я запомнил, в частности, потому, что он похож на адана из тех Домов, кто не приносил мне клятвы – с самого начала, так работало их странное человеческое чутье. Он говорит о Майтимо, о его якобы-болезни и переутомлении, я отвечаю дежурными фразами и при этом понимаю: его интересует в большей мере что-то другое. И он умеет допрашивать. И охотно допросил бы меня.

Не в том мы положении, майор Ривз.

Он идет сопровождать нашу странную прогулку под солнцем. Он и подполковник Палантит, еще один, умный, спокойный, несуетный, жесткий. Эти двое сработались бы. Вот пусть и остановят, если пленники попробуют бежать или напасть.

Говорит со мной больше Финдекано. Второй молчит, его напряжение и ненависть звенит струной возле меня. А разговор почти дружеский, если не знать смысл. Кажется дружеским. Мы же не повышаем голос и не угрожаем. Почти.

Мы говорим об Арде и ее конечности, о последних нотах Музыки и новом хоре – Финдекано в него верит, я нет. О смене эпох и выцветании мира, о времени младших, которые в общей массе своей скорее мои, чем их – просто потому что людям далеки высокие помыслы и близки сиюминутные, они по природе своей мелкие хищники и жертвы-травоядные, и такими спеты. Финдекано не согласен – они не любят со мной соглашаться. Но частично признает, что они многому от меня научились.

Нолдор несут в себе горячую ярость моей Музыки так глубоко и мощно, словно пел их я. Называйте Диссонансом, мне все равно, но это моя Музыка. Я слышу ее отзвук в них обоих прямо сейчас.

Гнев.
Страсть.
Боль как изменение и рост.
Созидание на грани искажения.
Горение дотла, до пепла, сжигающее мир вокруг.
И нет Музыки лучше.

Страха в Финдекано совсем нет – выжжен еще тогда. Можно попробовать извлечь, как кровь из-под кожи, но для этого нужно одно условие – возможность мне получать его фэа. Если они с Майтимо будут у меня оба, с их-то связью родством, кровью на камне, орлиным крылом, временем – я получу еще больше, чем раньше.

Эту приятную мысль немного портит второй эльда, бросающийся на подполковника и пытающийся выхватить оружие. Он из тех, кто рвет на себе цепи – бывали такие пленники. Финдекано, конечно, кидается помогать, мы скручиваем обоих – замполит и подполковник в паре ожидаемо слаженны.

Ну что ж, подполковник СБ Палантит, вы убедились, что эти двое имеют военную подготовку?

Допросите их жестко.

Давно с ними этого не случалось.



Допрос с пристрастием и прочие разговоры по душам

Боль – очень полезная вещь, мы с Майроном оба хорошо это знали в свое – наше – время. Она многое умеет. Она вскрывает то, что внутри, как клинок, воспитывает, как лучший наставник, ломает, как буря на переломе зимы, связывает, как железные оковы. Прирученная боль служит лучше и вернее собаки, но приручать ее трудно и долго, это путь в тумане над бездной, который всегда в одну сторону – через бездну. Или вниз.

Я ценю тех, кто умеет боль причинять.

Не всегда телесную, но с нее все должно начинаться.

Поэтому я доволен, что младшего из пленников Палантит забрал на допрос пожестче. Я слушаю, как они с Гошеном обсуждают возможные методы воздействия, на тело и на душу, на одного и двоих связанных узами дружбы или родства в присутствии друг друга, и мне кажется, что моего в людях этой серой эпохи осталось все же больше. Пусть они и не знают уже моего имени.

Гошен мне нравится. Мы пьем с ним кофе – мне легче, я держу чашку сам, кофе сварили и сервировали близнецы, вышло красиво, как и все, что они делают, особая мелкая примета Эльдар – все, чего касаются, превращать в мастерство и не делать разницы между мастерством и искусством. Он пересказывает мне показания Финдекано и смеется, для него все это полузнакомые сказки, а я узнаю имя младшего – Тьелперинкваро, и весь их род. Вот, значит, кто ты, еще один отблеск яростного пламени Феанаро.

Они рассказали Гошену, что я был одним из тех, кто спел этот мир. Я говорю ему, что плохо пою, и мы оба смеемся. Давно не смеялся с людьми. Может, и никогда.

На первый допрос я не иду – заглядываю позже к целителям, куда унесли быстро потерявшего сознание Тьелперинкваро. Слабенькие они стали, раньше умели терпеть долго и упрямо. Может, тоже плохо переносят это «здесь и сейчас», может, воспоминания сильны.

Не знаю, правда, ту его судьбу. Вряд ли хорошая. Потомки Феанаро, хорошая судьба и легкая смерть – это несочетаемо. Горели сами, горело все вокруг. Они обвиняли меня, а могли бы Намо, перечеркнувшего когда-то их путь. Ну и себя самих – они умели перечеркнуть не хуже, и свое, и чужое.

Я пока иду навестить Финдекано в одиночестве и тяжелой тесноте камеры. Ему хуже, потому что он думает о родиче. У них всегда так. Чужая отраженная боль сильнее своей.

Второй Дом, иное пламя – ровное, высокое, светлое. Созидающее. Пламя кузнечного горна и домашнего очага. Иная ярость – защищающая, а не нападающая. В них намного меньше моей Музыки.

Он смеется, что я боюсь назвать его по имени. Я называю – имя утверждает живое в мире, в этом его сила, но сама по себе она значит мало, тем более сейчас. Забавно, ведь они сами не называют меня по имени, выдумывая прозвища.

Я говорю ему, чего хочу. Камень. Нет смысла скрывать. И готов пойти на сделку – они отдают мне Камень, я отпускаю близнецов. При еще одном условии – оставляю себе Финдекано.

А он ведь согласен выкупить Камнем и собой двоих рыжих. Я вижу.

Это будет … забавно. Но надо проверить.

Я пробую, беря его за руку – смешно, такой личный жест нужен для атаки на фэа.

И … нет. У меня резко темнеет в глазах, как темнеет, как ни странно, от очень яркого, больного света, что-то отталкивает меня – я отступаю на шаг и бью, не сдерживаясь, потому что нельзя не ответить, отбрасывая Финдекано к стене.

Ты не можешь ударить свет, Мелькор, первый из Айнур – вот в чем твоя беда.

Не получилось.

Я ухожу, проходя мимо замполита – много ли он слышал и понял?

Где-то тогда все начинает идти не так. Но я пойму это позже.


Окончание: https://airenyere.livejournal.com/374614.html


(c) Gallie
Tags: Гэлли-mel'oro, РИ, Сильмариллион, Сны наяву, Текст, Толкинистика, Эльфы - мой мир
Subscribe

  • (no subject)

    Разговоры в стихах с antarienka. Мне кажется, что теперь это ощущение - что можно внезапно потерять свой мир, останется надолго. Не хочу…

  • Наш Север

    Наш Север – белый. Снегом припорошенные, инеем меченные каменные гряды и скальные отроги. Снежное поле под поздним и тусклым зимним рассветом.…

  • Призрачные огни

    Я финский тормоз и со всеми медицинскими квестами был еще тормознее, чем обычно, но все-таки хочу написать развернутые благодарности за игру…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments