Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë (airenyere) wrote,
Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë
airenyere

Ученик Моринготто - окончание

Рассказ, написанный Гэлли, Mel'oro, про мальчика-вастака, жившего на Химринге, в Ангамандо и в крепости на Амон Эреб. А я рисовал картинки. Глюки общие и в них часть души.

Ученик Моринготто - окончание

Начало - здесь: https://airenyere.livejournal.com/372077.html



4.

Даранна умела видеть узлы гобелена Вайрэ-Ткачихи, а значит, ощущать будущее. Может быть поэтому, чтобы защититься от горького знания и быть ближе к настоящему, она присоединилась к идущим путем Йаванны – из ее рук выходил лембас. Она умела петь хлебу и вину и вкладывать в лепешки не только вяленые фрукты, но и радость лета.

Но словно рукав одеяния Вайрэ порой касался темных заплетенных в косу волос Даранны, как гладят по голове ребенка – и нолдиэ видела будущее и в том, как поднялось тесто, и в том, как кружатся смородиновые листья в кипятке. Она больше молчала, чем говорила – но больше знала, чем не знала.

Майтимо понимал: если бы Даранна видела опасность, она пришла бы к нему сама. Слишком часто Анвар появлялся рядом с ней – и ни разу тонкие руки хозяйки крепости не дрогнули за доброй работой.

Даранна пришла за неделю до Ньерэ. Вечером, когда небо заволоклось тучами и просыпалось густым тяжким снегом. От мехового плаща хозяйки пахло снеговой водой, и Майтимо провел ее сесть прямо перед очагом. В огне веселые искры строили и рассыпали то золотую крепость, то золотую лошадь, то золотую корону.

- Порой мне кажется, что огонек может превратиться в ящерку и приласкаться к моей руке, не обжигая, - улыбнулась Даранна. Она редко улыбалась. Немногим чаще самого лорда.

- Там, в Валимаре, в мастерской Махтана я помню яшмовых ящерок, которые делали так, выходя из-под его рук. А огонь в кузне Аулэ не жег руки учеников, если им случалось неудачно коснуться раскаленного. Это было давно. Хочешь чаю или вина?

Даранна покачала головой.

- Лорд и друг мой, Майтимо. Перед Ньерэ Моринготто сильнее обычного. Ты сам можешь чувствовать, как с Севера тянет особым, мертвым ветром. Словно взгляд.

Майтимо не ответил. Просто слушал.

- Мальчик-вастак не принесет зла, он давно приемыш, а не чужак. Он дан нам ради чего-то другого, это узел Гобелена, и ты прав, оставив его здесь. Но я начинаю чувствовать опасность. Он как-то связан с ней.

- Скажи все, что можешь понять, Даранна. Я хочу быть готов.

- Я вижу во сне болота под снежным одеялом, мертвую белую лошадь, сквозь которую просвечивает прошлогодняя трава. Мальчика верхом на этой лошади, чужие глаза на его лице. Горящие Палаты Исцеления. Сны – не истина, а намек, Майтимо. Я не знаю большего.

Майтимо помолчал, решая.

- Мы снарядим отряд за водой к целебному источнику, пусть ее будет как можно больше. Я не помню, чтобы источник замерзал по зиме. Сейчас я поговорю с Нильдо и Олорионом. Нужно пересчитать лекарства и припасы. То, что ты видишь – это либо буран, либо болезнь. Либо то и другое сразу.

Эльдар не болели ничем заразным – лекари лечили им раны, переохлаждение, душевную боль. А вот люди болели, и страшные истории о моровом поветрии, выкашивавшем целые поселения, приходили вместе с просьбами о помощи. Нильдо как-то пришлось собирать целителей в помощь и ехать туда, где из пятидесяти семей на ногах оставалось три или четыре, и к Амон Эреб прискакал на неоседланном коне десятилетний мальчишка оттуда – дети болели легко, а то и вовсе не заражались. Но еще ни разу не болели подобным в самой крепости.

- Недостатка в лембасе, хлебе, горячем вине, каше и похлебке не будет, обещаю тебе, - склонила голову Даранна, словно клялась. Она тоже знала цену слову. – Что бы ни случилось, и даже если мы примем беженцев. Добрая еда сама лечит.

Она говорила уверенно, как говорят воины перед боем. Это была ее война. Война за надежду. Без хлеба надежды нет.

Ветер в эту ночь разгулялся так, словно через Амон Эреб несся с Севера бесконечный табун диких коней. Спалось плохо. Нильдо прямо в ночь собрал еще пятерых, отправил за водой, объяснив, как правильно искать и набирать ее, а сам с целителями сел готовить зелья, чтобы запас был втрое больше привычного. От лихорадки. Согревающее. После потери крови – мало ли. Против заразы. Навевающее теплые сны. Успокаивающее желудок. Очищающее воду.

На целебной воде источника отвары и настои были сильнее.

Илессин – он ходил еще небыстро, бережно – собрал разведчиков, пошел с ними вдоль стен. Дело было даже не в том, что они могли что-то заметить – но их шаги и тихие слова силами Илессина плели пояс из чар. Да, мощи Завесы Дориата не достигнешь, потому что голос королевы Мелиан был одним из тех голосов, что стоял у истоков мира сотворяемого, и сила ее творения огромна. Но любой пояс чар вокруг дома, сплетенный любящими этот дом, несет защиту.

Майтимо не спал в эту ночь. И не удивился, когда без всякого стука Анвар вошел в его дверь и сел к очагу в кресло, держа спину прямо и глядя полночно-темными глазами с чуть заметной улыбкой.

- Тебе я не предложу вина, - Майтимо был спокоен и холоден. – Не сейчас. Ты пришел не как гость.

- Посмотрел бы я на вас, постучи я в ворота открыто, - голос тоже изменился, глубокий, звучный, не осталось ничего от мальчишеской звонкости. Руки прятались в рукава.

- Что поделать? Времена Амана не вернуть. Вряд ли еще когда-то я пойду с тобой в мастерскую или на берег моря слушать волны. Слишком много случилось, Мелькор. Слишком больно. Слишком непоправимо.

- Не я искалечил тебе руку.

- Не только ты, вернее сказать. Но это не самое больное, что со мной случалось. Ты же знаешь, враг мой. Времени мало. Ты не убивать пришел. Говори.

- Времени мало, эльда. Совсем скоро к вам принесет белую кобылицу – увидишь. Это моя мелкая тварь.

- Ты ее отправил?

- Нет, это тварь еще времен первой войны. Из обезумевших тогда снежных духов. Если хочешь спасти Амон Эреб – выстави ей жертв. Добровольцев.

Майтимо молчал, только смотрел чуть расширенными глазами.

- Я вас знаю. Добровольцы прибегут, стоит тебе сказать слово. Она возьмет от трех до семи жизней и уйдет. Не вернется больше. В эту зиму так точно.

- Ты … с ума сошел? – трудно, медленно спросил Майтимо. – Ты думаешь, я скормлю кого-то безумной твари?

- От трех до семи жизней ради всех остальных. Можно подумать, ты не делал подобного в бою. Не оставлял заслонов. Не отправлял разведку по опасному пути.

- Это другое.

- Упрямый нолдо, - почти ласково. – Ничему я тебя не научил в Ангамандо. Как ни пытался…

Голос становился все тише, глаза прикрылись.

- Подожди! Мелькор! Зачем ты отправил ко мне Анвара? Зачем ты предупредил сейчас?

- Подумай, - едва слышный шепот. Анвар – уже Анвар – сонно подтянул ноги в кресло и задышал ровно.

До рассвета оставалось немного.



5.

До рассвета и не пришлось ждать. И стало даже как-то легче, когда дозорные у ворот просигналили «Внимание!», и ворон заметался с хриплыми криками – он летал плохо, но поднимался на крыло, когда что-то случалось. К крепости шли через лес вереницей люди, несли закутанных детей. Шли торопливо, но и медленно, вязли в снегу, которого нанесло много за ночь. А за ними медленно поднималась…

Тварь.

Иссера-белая стена снега вставала над черным лесом до небес, как поднимается волна над гибнущим кораблем, если Оссэ гневен. Она крошилась, шла извилистыми трещинами и медленно превращалась в исполинскую лошадь, лошадь, наскоро слепленную из падающего снега, сотканную из серого облака. Сквозь нее просвечивал лес. Ветер нес сладкий и мертвый запах болота и немного той зябкой сырости, которая пробирает до костей даже сквозь меховой плащ.

Тварь двигалась обманчиво медленно, оставляя следы копыт в снегу – следы стремительно серели. Шаги были так же огромны, как и сама тварь.

Последняя из беженок, прижимавшая младенца к груди, закашлялась и упала на колени в снег, когда тень твари накрыла ее. На снег набрызгало красным. Ребенок заплакал громко и отрывисто, словно пытаясь что-то сказать.

Вперед уже бежали. Майтимо, не глядя, почувствовал рядом Илессина, забывшего о боли, бегущего в полную силу, с другой стороны Мирэтари – более порывистая, она обогнала брата. Никто не брал лошадей. Все откуда-то знали – тень твари убьет коня мгновенно. Даже умнейшего, отважного, умеющего обратить орков в бегство одним ржанием коня нолдор.

За их спинами Нильдо забирал младенца из рук заходящейся в кровавом кашле матери, передавал его Линдиру, поил женщину из фляги, похлопывая по спине и кончиками пальцев по горлу, чтобы выпила. Туилиндэ поддерживала старуху с седыми косами из-под размотавшегося платка, старуха повторяла: «Девочка, беленькая, брось меня, я отжила. Вот внучка с правнуком. Девочка, с ночи пришел буран и повеяло болотом, кто вдыхал, кашлял кровью. Вождь сказал, тут помогут. Он остался. Искать, кого засыпало…».

Тварь взвилась, полетели снежные комья – огромные, тяжелые, снег в них слежался так, словно окаменел. Меч Майтимо разрубил ком на подлете, снег рассыпался мертвыми птицами и растаял, запах тления стал сильнее. Эльдар встали заслоном, рубя снежную стену. Тварь вскидывалась, хрипло выла, как воет ветер. Но дальше не шла.

Сейчас беженцев уведут в крепость.

Сейчас в Палатах Исцеления закипит работа.

Они готовы. Они справятся. Нельзя пропустить тварь. И поселение…

- Илессин, уходи. Мы продержимся. Поднимай разведчиков, идите к поселению, там нужна помощь прямо сейчас. Беженцы объяснят дорогу.

- Мы сделаем. Обещаю, Майтимо.

Голоса прорывались сквозь вой ветра и вой твари – они сливались в одной искаженной музыке гибельной зимы. Не поспорить – только склонить голову перед приказом. Не попрощаться – а ведь как знать, удастся ли выжить одному и другому.

- И пусть закроют ворота. Если мы не справится, тварь не должна войти в крепость.

- Обещаю, Майтимо.

Эльдар не болеют, это правда. Но если безумный снежный дух ворвется за стены – болезнь, которую он несет, выкосит людей, и тех, кто давно присягнул лорду воинской присягой, и их семьи, привыкшие к защите стен, и беженцев, которых только поманила надежда. А снежно-ледяной вихрь будет ломать и убивать без разбора, швыряя о стены, обрушивая перекрытия. Вон за тварью видна дорога ломаных деревьев.

Майтимо умел обращаться с лошадьми. Его слушали даже злые, даже норовистые, даже напуганные, свои и чужие – любые. Ему случалось словами остановить жеребца, вырвавшегося, проломив стену, из горящей конюшни, успокоить, увести поить и лечить – жеребец шел за ним, как собака, вздыхал, тянулся положить голову на плечо. Атани утверждали, что эльфийский лорд знает лошадиное слово. Майтимо знал, что это слово – уверенность, опыт и ласка. Другого нет.

Но тварь все же не была лошадью.

Илессин уже бежал к крепости, вкладывая всего себя в свой бег через снег и боль. Хорошо. Это дело сделано. К заслону присоединились еще с десяток эльдар, прежде чем ворота тяжко вздохнули, закрываясь. Словно они тоже волновались. Ворота крепости, которую по привычке так хотелось назвать Химрингом.

Снежная буря била в живой заслон и не двигалась дальше.

Пока не двигалась.

Оставалось только отбиваться так, словно буря была тысячей воинов. Даже не воинов – снежных орков, да еще таких, которые падают и снова встают. Орков из грязного, серого, слежавшегося снега. Разруби одного – поднимается два. И за ними воет, взвивается тварь, и каждое ее движение, каждый звук делает снежных орков сильнее и злее. Но и железный наруч-лезвие Майтимо умел быть злым. И меч в его левой руке. И все, стоявшие в заслоне, знали, что такое бой, когда за спиной – свои. Свой дом.

Должен бы уже быть рассвет … но небо оставалось грязно-серым. Почему-то очень хотелось увидеть солнце. Словно все случится, как в сказке – придет свет и разгонит зло.

Почти из-под руки Майтимо вперед вырвался Анвар. Полоснул себя ножом по волосам, срезая косичку с вплетенным белым, побежал к твари. Буря не касалась его – огибала.

- Я говорила, он для них свой! Ученик Моринготто! – крикнула, как выплюнула, Мирэтари, и пропустила удар тупым ледяным мечом в грудь, отлетела назад, неловко упала на левый бок. Майтимо успел разрубить ледяное, не дав ему ударить второй раз, не успел перехватить Анвара. По снегу из-под нолдорского меча рассыпались темно-алые осколки, превратились в капли крови и исчезли. Такая же темно-алая кровь выступила на губах Мирэтари, и, развернувшись к ней, Майтимо увидел тот по-особому светлый и чистый взгляд, когда звать целителя поздно – фэа ощутила начало своего пути туда, где больше не будет больно.

- Мирион, иди к сестре! Нильдо, помоги! – голос звучал хрипло, сорвано, срывался в кашель – наследие подвалов Ангамандо. Нильдо бежал к ним по снегу. Майтимо успел увидеть его боковым зрением и сам пошатнулся от пропущенного удара – острым льдом пропороло правое плечо, лед обжигал, как раскаленное железо, проклятая память снова возвращала назад. Там, где цепи, и тьма, и запах паленой плоти, и ледяная соленая вода, и нет надежды.

Не ври, память. Надежда есть всегда. Надежду и любовь спели, когда пели мир.

Первыми.

Ледяной воин рассыпался заиндевелыми листьями, листья обратились пылью.

Стоять до конца. Стоять до рассвета. Буран не вечен. За нами крепость.

Майтимо не знал, говорит ли это вслух, но знал, что его понимают.

В снежной пыли, перекрывая вой, разнесся мальчишеский голос. Хриплый от холода. Спокойный, как дома. Он говорил мягко, словно пел.

- Белая кобылица, матушка-сестрица, признай сына, услышь кровного брата. Иди черной просекой, иди белым берегом, иди мертвой дорогой, иди волчьим следом, а мой дом обойди. Именем севера, клятвой племени, тьмой досветной, горным железом, волчьим словом…

«Они зашептывают болезнь. Кровь. Раны», - глубокий низкий голос в памяти Майтимо. – «У людей свои таланты. Свои песни. Мне нравится учить людей».

Анвар зашептывал тварь. Майтимо раньше ощутил, чем увидел – ослаб северный ветер, и ледяные воины замерли, неловко, развалисто, словно вылепленные детьми снеговики в ночь перед оттепелью. А тварь стала меньше. Еще меньше. Еще.

Грязно-белая лошадь с окровавленной мордой и копытами стояла перед Анваром, и он вплетал в ее гриву белую скрутку-косичку с прядями своих волос. Он продолжал что-то шептать, но неслышно, и сквозь начинавшийся кашель.

Рассветный розоватый луч пробил облака, прореха в них стремительно светлела. Кажется, ветер изменился. В оседавшей снежной пыли Линдир и Олорион перевязывали раненых, перебирала бинты Туилиндэ, эльдар тихо переговаривались. Нильдо подошел к Майтимо – осмотреть его плечо, чуть покачал головой. Мирэтари неподвижно лежала головой на коленях брата, и солнечный луч высвечивал в снегу словно бы золотую дорогу от края ее распахнутого плаща – и далеко к краю неба. Майтимо знал, что у каждого свой путь, вот этот последний – у кого-то лесная тропинка, у кого-то берег моря и корабль, пришедший за ним. А у Мирэтари – такая. Там, в конце дороги, Алассо ждет ее.

Это было быстро - Майтимо осмотрел своих и вновь повернулся к Анвару. И бросился к нему, не дав Нильдо закончить перевязку. Рукав пропитывался кровью и тяжелел.

Анвар сидел верхом на грязно-белой лошади. Его лицо было таким же пепельно-бледным, как тогда, когда Майтимо увидел его впервые – почти ребенка, забравшегося спать на дерево подальше от старших братьев. Он улыбался мягко и удивленно. И оглядывался, словно пытаясь вспомнить – где север.

Майтимо знал, что кричать нельзя. Не надо пугать лошадь. Он шел медленно, протянув левую руку. В поясной сумке нашелся ореховый сухарь – Даранна угостила, времени съесть не нашлось, как всегда.

Дело никогда не в сухаре.

Дело всегда в любви. В заботе. В надежде.

– Не увози его, - как же хрипло, как надышался снегом. – Иди ко мне, Снежная. Иди сюда. Я не причиню тебе зла.

Какая же она красивая, наверно, была когда-то. До войны. До всех войн.

- Майтимо, - Анвар тоже не мог говорить громко. – Так надо. Так во всех сказаниях. Тот, кто уводит Белую Кобылицу от своего дома, уходит вместе с ней. Это цена.

- А ты под моей защитой. Ты из моей крепости. И я не отпускаю тебя, Анвар.

Лошадь беспокойно двигала ушами, нюхала воздух. У нее были совсем прозрачные глаза.

- Владыка хотел бы, чтобы я прошел путь до конца. И ушел туда, куда уходят люди. Ты знаешь это, вождь Майтимо.

- Твой Владыка отпустил тебя. Ты выбираешь сам. Это судьба вашего народа – вы выбираете сами. Выбери, Анвар. Выбери жизнь. Здесь твой дом, дом, который ты спас. Здесь те, кто обязан тебе жизнью. Здесь те, кто любит тебя. Я никогда не спрашивал, но наверняка есть девушка, на которую ты смотришь дольше, чем на других.

Анвар слушал молча. Обрезанные волосы смешно топорщились. Граница между жизнью и смертью тоньше, чем кажется.

- На Ньерэ мы помянем твоих отца и братьев – какими бы они ни были. И пожелаем им легкой дороги там, за пределами мира. Ты сам зажжешь свечи. Вместе с нами, потому что ты – наш.

«Ваш», - кто это сказал шепотом не громче падающего снега? Анвар? Ветер? Кто-то еще?

Лошадь шагнула ближе. Обнюхала протянутую руку. И взяла губами сухарь.



6.

Ночь Ньерэ выпала холодной и звездной, чистым было черное небо, светился под окнами снег. Горький праздник был общим, собрались эльдар и атани, взрослые и дети – младшие спали тут же, устроенные поближе к очагу в общем гнезде из одеял. Беженцы были здесь же, все поселение, пострадавшее от Снежной – их нашли и привели разведчики Илессина. Им предстояло еще отстраиваться по зиме, а зимовать в крепости.

Несколько дней были тяжелыми, и заготовленные снадобья от лихорадки оказались спасением – почти все беженцы к вечеру того же дня, как пришли, метались в жару и кашляли. Вот он, огонь в Палатах Исцеления, который снился Даранне. Спасти удалось всех, даже стариков и младенцев. Даже тех, кто кашлял кровью.

Поэтому даже Ньерэ, ночь памяти тех, кого больше нет среди живых, в этот раз казался чуть менее горьким.

Тихо звучали имена ушедших – с каждым именем зажигали новую свечу, ставили на поднос, серебряными подносами уже уставлен был длинный стол. С каждым именем выпивали по глотку кто красного вина, кто клюквенного отвара. Мало кто плакал. Война отучает плакать, а те, кого приютил Амон Эреб, почти не помнили или вовсе не помнили себя без войны.

Мирион поставил две свечи – Мирэтари и Алассо. Зашипел тихо, нежно, как разговор шепотом, потек воск, и две свечи соединились воедино. Мирион выпил залпом вино, отошел, и к нему подсела Туилиндэ. В последние дни этих двоих часто видели рядом.

Анвар подошел к столу, опираясь на руку Нильдо – он встал впервые после бурана, в крепость в тот день Майтимо принес его на руках, не обращая внимания на свою рану и не принимая ничьей помощи. Загорелись свечи одна за одной, прозвучали имена, какие раньше здесь были бы немыслимы.

- Ульфанг. Ульдор. Ульфаст. Ульварт.

Он закашлялся. И все же добавил:

- Они были вам врагами, а мне отцом и братьями. Я не слишком любил их, а они меня, но я помню их имена, и после их смерти.

Загорелась еще одна свеча:

- Белая. Мама.

Эта свеча горела высоким, чистым, светлым огоньком. И Анвар долго смотрел на него, прежде чем выпить свою клюкву с травами. Нильдо помог ему сесть. Мальчик помолчал, а потом повернулся к Илессину и шепотом спросил:

- Старший, скажи, а если, как выздоровею, я позову погулять твою приемную дочку – ту, что из людей – ты не рассердишься?

Илессин усмехнулся, взъерошил Анвару волосы:

- Зови уже. Пока она сама тебя не позвала.

Майтимо знал, что скоро начнут петь, тогда пойдут искать его – он сам считал, что поет плохо, что его голос подходит больше для того, чтобы командовать в бою, но слушать его любили. Пока у него было несколько минут одиночества снаружи у ворот с кубком вина. Не совсем одиночества – ворон, накормленный сыром и яблочным хлебом, тяжело устроился на его плече и трогал клювом волосы.

Майтимо думал о том, что в Ангамандо сейчас своя ночь памяти. И что через войну не протянуть руку. С того, первого дня. С тела Финвэ на земле во дворе Форменоса.

В зале горели свечи за Финвэ. И за Феанаро. Их всегда зажигали первыми.

Майтимо поднял кубок навстречу северному ветру.

- Спасибо, что предупредил, - сказал он негромко.

«Поставь свечу за меня. Того, кем я был когда-то».

- Не надейся даже. Ты все еще жив.

- Майтимо, пойдем, - разрумянившаяся после тепла зала Даранна подошла к нему. Она знала, где искать. – Пора. Тебя ждут.

Северный ветер прошелся по волосам и стих. Звезды показались ярче.

Эта зима была спокойной.

(с) Автор: Гэлли (Mel'oro), рисунки: Airenyere-Maitienaro Ruscafinne

#lindenyarna #orenyaquete #emmanyar
Tags: #emmanyar, #lindenyarna, #orenyaquete, Гэлли-mel'oro, Мастерская, Рисунки, Север, Сильмариллион, Сны наяву, Тварьчество моё, Творения друзей, Текст, Толкинистика, Эльфы - мой мир, Я так вижу
Subscribe

  • С праздником Пасхи!

    Почти как огонек свечи в сумерках. С праздником Пасхи тех, кто празднует. Или с Бельтайном. Или с днем труда, солидарности, студентов... кто бы что…

  • Светотени и переходы

    Светотени и переходы. #vanta #lindenyarna #formelme #emmanyar #ilyare

  • Поединок

    Мой странный мозг делает странное. Внезапно и неожиданно для себя я переписал реплики Финрода к тексту Гакхана - в "Поединке" - для Гаурхотовки.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments