Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë (airenyere) wrote,
Airenyérë Maitienáro Rusсafinnë
airenyere

Ученик Моринготто - начало

Рассказ, написанный Гэлли, Mel'oro, про мальчика-вастака, жившего на Химринге, в Ангамандо и в крепости на Амон Эреб. А я рисовал картинки. Глюки общие и в них часть души.

Ученик Моринготто - начало



1.

Мальчик пришел вскоре после Осеннего Поворота, как называли этот день люди. День, когда год начинает неудержимо бежать к зиме сквозь стылую тьму с запахом прелых листьев, между голыми черными деревьями, и начинается этот путь под холодным цветком Телпериона, светящимся ледяным золотом в это время. Время безвременья. Время страшных воспоминаний. Время, когда северный ветер рвет и уносит то, чему время уйти.

Окна домов крепости на Амон Эреб золотились – свечи и свечные фонари, резные и легкие, бросающие фигурные нестрашные тени. Больше света против холодной тьмы. По вечерам грелось вино с клюквой, можжевельником и медом, по утрам разламывался свежевыпеченный хлеб с орехами, и в вине и хлебе жило свое ласковое волшебство, помогающее пережить темное время. Эльдар знали: будет Ньерэ, будет поминовение, стылые руки, больные слова – а потом год повернет к свету, к золотому горячему взгляду Ариэн. К жизни.

В самую ночь Осеннего Поворота случилась нежданная горькая радость – не совсем все же нежданная, ведь была нолдиэ из Верных Майтимо, Даранна, которая ее предсказала. Что будет свобода через боль, и горе в радости. И открытые в полночь навстречу друзьям ворота.

Не любая крепость эльдар приняла бы беглых из Ангамандо пленных – страшно впустить Искажение и зло, искалечившее души, возможно, безвозвратно, дать этому злу расползтись и поднять голову, как серая плесень ползет по живому дереву, медленно убивая его. Но крепость, лордом которой был Нельяфинвэ Майтимо, открывала ворота своим, не позволяя себе недоверия и подозрений. Зря? Возможно.

Майтимо знал, что такое плен в Ангамандо. Никому не рассказывал, даже братьям, даже лучшему другу, но знал слишком хорошо. Шрамы и искалеченная рука не позволили ему забыть, а главные шрамы все равно были не на теле. Это все понимали, и никто не смел пытаться их свести – ни с тела, ни с души. Вот Майтимо и сказал когда-то своим Верным – «если вы не верите прошедшим плен, значит, вы не верите мне».

Поэтому ворота открылись сразу, когда измотанная вереница беглых – семеро с Илессином во главе – только оказались перед ними. Ручной ворон, когда-то подобранный раненым в лесу и живший при воротах, умный и важный, встрепенулся и закаркал раньше, чем пришедших стало видно дозорным. В черном небе закружилась чужая воронья стая, развернулась и улетела прочь, сливаясь с темнотой. И тогда стало слышно – трудные, больные шаги и негромкие голоса. И дозорный, забыв приказы, бросился вперед – поддержать, помочь идти. Они были живы. После несвободы, пыток, издевательств, рабского труда, тайного тяжелого перехода – эти семеро были живы.

Ночь рассыпалась цветными осколками, голосами, приказами, бликами золотого света – и кто-то из вернувшихся дернулся даже от этого света на шаг или два, потому что в его памяти жил злой факельный свет Ангамандо. Побежали сообщить лорду, предупредить целителей, а потом и остальных – вернулись чьи-то родичи, чьи-то друзья. Великая радость. Горькая радость – больно смотреть на то, что с ними стало, на обрезанные криво и наполовину седые волосы, на шрамы и ожоги, видеть, как словно припорошены пережитым потемневшие глаза, как кострище под пеплом. Больно слышать имена тех, кто остался в плену живым, и кто умер там, в Железных Горах – казнен, убит при побеге или попытке бунта, замучен орками на потеху или в назидание остальным. Или просто фэа не выдержала, легко, как ночной мотылек, оставила измученное тело, растворившись в тенях и сырой темноте подвалов и рудников.

Лорд Майтимо пришел в Палаты Исцеления сам, как только узнал. Под его взглядом, спокойным и холодным, ничьи руки не дрожали. Как-то при нем не удавалось плакать, проклинать, отворачиваться в первом порыве ужаса от горящего на теле клейма, от воспаленных рубцов, от вырезанных ножом по живой коже и обожженных сверху рунических знаков.

Целители делали свою работу. Все, от старшего, Олориона, чье лицо было пересечено шрамами не хуже лиц освобожденных пленных, а волосы серебрились в свете фонарей, и до маленькой Туилиндэ, скорой и на болтовню, и на смех, и на злые слезы, когда не удавалось исцелить. Звуки словно приглушило, только вполголоса доносилось: «Так больно? А так?», «Сколько времени назад воспалилось? Было чем лечить?», «Попробуй повернуться, вот так, хорошо». Майтимо не был целителем, точнее, мог, как большинство эльдар, приостановить кровь и перевязать легко и ловко. Но сейчас он помогал иначе. Своим присутствием. Несколькими словами – тихо, на ухо. Поднесенной чашей воды – из рук лорда это не просто вода, но принятие. Опытный воин, он умел ходить так, чтобы не мешать целителям и не шуметь. Бывший пленник, он знал, как посмотреть, и что сказать.

И когда расплакался и выбежал наружу Линдир, юноша чуть старше Туилиндэ, прошипевший что-то о том, как хочет сменить сумку целителя на меч, чтобы убивать тварей Севера всех до одной, именно Майтимо, остановив остальных, вышел за ним и тихо говорил несколько минут. Вскоре Линдир вернулся – спокойный, мягкий, принес свежего хлеба, козьего сыра с медом, тушеного мяса с овощами, принялся помогать хозяйке Даранне кормить тех, на кого указывал Олорион. Даранна, тонкая, темноволосая, несуетная, ведала особыми припасами крепости и умела готовить еду для радости, для памяти, для исцеления, для надежды. Лорд Майтимо чуть кивнул Линдиру, показывая, что тот поступил верно, и чуть улыбнулся Даранне.

Сам лорд сидел возле Илессина и говорил уже только с ним, накрыл его руку своей здоровой. И больше говорил не словами. Как и слушал не слова. Дело даже не в осанвэ, просто слишком старыми друзьями были эти двое. Не хватало третьего, Мэонильдо, и тот был бы сейчас среди целителей – но Нильдо должен был вернуться лишь через день, уехал собрать позднего шиповника к одному ему ведомому месту возле чистого источника с целебной водой.

Нильдо тоже вспомнил бы того, о ком сейчас говорил Илессин.

- Анвар. Помнишь ведь мальчика-ульфангера, Майтимо? Мы оставили его у себя, лечили и учили, пока его отец не настоял и не забрал. Он сейчас важная птица там, в Логове. Место, где они обучают юных вастаков.

- Неужели я так ошибся в нем? Мне казалось, что его коснулась тьма, но … он был ласковым, добрым и благодарным. Как щенок, с которыми он дружил, пока не доверял больше никому.

- Ты не ошибся. Это я неверно сказал. Он был важной птицей, ученик Моринготто, самый молодой из наставников – мальчишка же еще по сути. Но … это он помог нам бежать.

Имя Моринготто резануло короткой привычной болью, как старая рана, больней, чем свежая – предательство ульфангеров. На то были причины. Большие, чем могло бы показаться.

- Что с Анваром сейчас? Где он? Он остался там или ушел с вами?

- Он сказал, что догонит нас. Упрямый … как ты. Если он придет сюда – ты впустишь? Ученика Моринготто.

Майтимо коротко посмотрел на Илессина, и тот кивнул.

- Впустишь. Я понял.

Анвар, «последыш», четвертый сын Ульфанга Черного, казался при своей семье чем-то вроде ненужной, но прибившейся собачонки, которую топить жалко, пристроить не к чему. Сравнение эльдар услышали от старшего брата Анвара, Ульдора - Майтимо в голову бы не пришло сказать так ни о собаке, ни тем более о ребенке. Потому и запомнилось. Вастаки-ульфангеры, приехавшие тогда подтвердить союз – кто ж знал, что они лгут, что их верность уже отдана Северу – ценили превыше всего в мужчине силу, в женщине материнство. Анвар, сын рабыни по прозвищу Белая, начинал задыхаться, лишь попытавшись поднять меч, и бледнел до пепельного, пробежав с десяток шагов. Его губы были серыми, а дыхание скомканным и тяжелым. Он никому не был нужен после смерти матери, не пережившей в свое время суровую зиму, и умел лишь прятаться и уворачиваться – три старших брата не слишком любили последыша, позорившего семью своими заплетенными, как у девчонки, волосами.

Таким его увидели Майтимо и Илессин.

Будущего ученика Моринготто.

Мальчика, который пришел к воротам крепости Майтимо через два дня после Осеннего Поворота.



2.

Майтимо сидел с Илессином вторую ночь подряд. Илессин и отправил бы друга и лорда спать – но… Во-первых, уважал его и не только как старшего из феанариони, не только как военачальника, не только как лорда Химринга – просто как его самого. Во-вторых, знал, что бесполезно – если Майтимо что-то тревожит, он получит лишь короткий рваный сон, состоящий из кошмаров и пробуждений. Снотворное зелье от Нильдо подействует, но в таком состоянии принесет скорее тяжелый полусон, чем отдых. Пусть лучше сидит.

Они не говорили о плене. Каждый из них прошел это, каждый из них понимал другого и знал больше, чем хотел бы – об отчаянии, каменном холоде, боли, и о том, как пропадает надежда, точится капля за каплей, как кровь из раны. У Илессина было меньше шрамов, чем у Майтимо. И правую руку он сохранил, хотя ее предстояло лечить и лечить.

- Руку срастили неплохо, по мнению Олориона, - Майтимо посмотрел на повязку поверх свежих швов на правой кисти друга. Повязка не промокала, хорошо. – Если он сказал «неплохо» - это высшая похвала. Анвар лечил?

Илессин кивнул.

- По приказу Мель … Моринготто?

- Как ты можешь понять, я не знаю. Скорее так … Враг не приказывал, Враг просто знал и не помешал. В голове мальчика чуждая воля обустроилась, как в гнезде. Давно и уютно. «Разговор-в-голове» - так называл это Анвар.

- Тем не менее, он помог вам.

- Он помнит добро. Тут сложно то, что он считает добром и нашу помощь, и ученичество у Врага. Тот тоже забрал его у родни, приблизил, учил, дал ему неплохое положение в Ангамандо. Просто мы делали это искренне, чтобы помочь ребенку, а Враг…

- Тоже искренне. Почему нет? Да, так приобретают верных сторонников, но это не отменяет порыва помочь.

Илессин не ответил. Спорить о Моринготто он не хотел. Он считал, что в Моринготто есть ровно ничего хорошего. Майтимо – несмотря на плен и гибель близких – готов был это хорошее увидеть. Это не мешало ему ненавидеть Врага и воевать с ним.

Пути эстель причудливы. Илессин их не судил. Он сам умел надеяться в полной тьме.

Тогда, еще до кошмара Нирнаэт, когда они увидели Анвара впервые, все показалось легким. Нильдо умел приручать зверей, Илессин неплохо воспитывал детей своих по крови и чужих, Майтимо был старшим из семи братьев. Ненужный семье мальчик-вастак при своей диковатости был любопытным, благодарным, тянулся к ласке. Быстро оказалось, что Анвар любит щенят, потому что дома для тепла спал с собаками, да и вообще любых зверей, легко запоминает все, что ему говорят, умеет перенимать целительские приемы и придумывать новые. Его руки словно знали, как успокоить боль в потянутом плече, в затылке при перемене ветра, в ногах после долгого перехода. И ему это нравилось. Он стал часто и легко улыбаться, болтать, помогать хозяйкам – а раньше считал, что любое женское дело позор для мужчины – рассказывать мрачные и красивые вастачьи сказки. В Палатах Исцеления едва ли не ночевал – и толку от него было неожиданно много. Неожиданно для мальчишки, которого толком не учили раньше.

Его подлечили, конечно, Нильдо возился месяцами, составляя настои. Болезнь сердца, с которой он родился – сердце неправильно качало кровь. На болезнь наложилось то, что он едва не замерз насмерть в ту зиму, когда умерла его мать, прозванная Белой – под этим именем, не зная другого, ее поминали в ночь Ньерэ, и Анвар впервые зажег по ней свечу. Эльдар уже знали, что Белая пыталась бежать от Ульфанга, забрав сына, и попала в метель. Мальчика нашли живым, женщина не проснулась.

Анвар стал своим, а потом за ним приехали от Ульфанга. Отец требовал нелюбимого сына домой, и с этим ничего нельзя было сделать. Провожая его, разом замкнувшегося и переставшего улыбаться, Майтимо чувствовал себя предателем. Но изменить судьбу мальчика было немыслимо – этим эльдар поставили бы под удар союз с людьми.

Знали бы они тогда, что нет никакого союза. Есть начало большого предательства, предтеча удара в спину, который надломит ход Нирнаэт.

- Ты уже понял, да? Ульфанг забрал его не домой, а отдал в Логово. Дань кровью, подтверждение верности Моринготто.

- Хороша верность. Отдал того из детей, которого считал лишним ртом.

- Да, но все же свою кровь. А Моринготто знал, кого и зачем берет. Он-то рассмотрел в мальчишке дар. Воины воинами, воины у ульфангеров едва ли не все – ты помнишь, как их воспитывают. А такие целители редки. Майтимо, он мне в клочья разодранное плечо, так разодранное, что пальцы не слушались, заживил в самом начале. Просто посидел час, подсунув руки. Выложился, правда, чуть не заснул тут же в камере. У него от Эстэ дар. А говорит, что там, у них, учил Моринготто. Я же помню, что его Нильдо учил.

- Нильдо лечит не так. Ты же знаешь. У Нильдо знание трав, сила деревьев, сила камней – того, что дает лес, и луг, и горы. У Анвара иначе. Он кладет руки, чувствует и правит тело. Он даже мне плечо лечил, помнишь?

Плечо Майтимо болело с самого спасения из плена. Он не давал себе отдыха, сразу, как начал вставать, вернулся к тренировкам – и каждая тренировка заканчивалась острой мучительной болью, до серых пятен перед глазами. Если правой кисти просто не было больше, то правое плечо было изуродовано, перерастянуто тяжестью тела, висевшего по сути на нем столько страшных дней. Об этом все знали и знали, что поблажки лорд не захочет – раз за разом будет нагружать руку, сначала просто так, потом с тяжелым железным наручем, заканчивавшимся лезвием. Страшное оружие.

Анвар тогда ничего не знал о прошлом Майтимо, о том, что с ним случилось. Он просто захотел помочь – и неожиданно оказалось, что лорд готов позволить это ребенку, чтобы не оттолкнуть его, чтобы укрепить доверие. Это как позволить спать у себя на коленях прирученному волчонку, даже когда не хочется и давно стоило бы сменить позу. И Анвар неожиданно для всех смог убрать боль – давнюю, застарелую, ледяную, как сама память о плене. И светился от гордости и радости, когда понял, что получилось.

- Его некому было научить этому дома, Майтимо. У вастаков есть старухи, правящие кости, но они делают это иначе – спроси Нильдо, он любопытен, ему показывали.

- Мелькор лечил раньше так, как Анвар сейчас – понятно, что сила намного больше, но суть такова. Пока еще мог лечить. До Воротэмнар.

- Это ты знаешь с его слов. А лечить он и сейчас лечит.

В голосе Илессина было отвращение.

- Лечит. И ты знаешь, как.

Лечение Тьмой было чудовищно болезненным, хуже любой пытки. Оно словно рвало плоть в куски и собирало заново. Оставались уродливые шрамы, но тело работало. И жизнь не покидала его.

- Вижу, что и ты знаешь, - это было неожиданно рванувшееся сочувствие, Илессин обуздал его – не надо. – Думаешь, в Воротэмнар дело? По-моему, это просто искажение – когда все, изначально несущее благо, обращается злом.

- Так и Воротэмнар – искажение, - тихо, это была опасная, больная тема, Майтимо не стал ее развивать, Илессин чувствовал. И частью понимал, почему. Потому что еще в Валиноре Майтимо и Мелькор – тогда еще не Моринготто - ну да, можно сказать, что дружили, если возможно дружба между Айнур и эрухини. Это началось почти с того, как случился праздник, на котором освобожденный Мелькор занял свое место среди братьев и сестер, держась вежливо и отчужденно, как гость издалека. Вскоре после праздника вышло так, что Майтимо пошел показывать Мелькору то, что считал самым красивым в Валиноре – смешение света Древ. Кто же знал тогда, что Мелькор принесет смерть и Древам, и дому самого Майтимо, и чудовищно, непоправимо искалечит мир...

- Знаешь, - хотелось сменить тему, - мальчишки эти и девчонки в Логове не так плохи. Я бы не увидел в них тьмы. Немного звереныши, да, но их так растят, натаскивая на нас, как на дичь. Стаей они жестоки. А по одному – в них есть своя честь, и доброта, и мужество. И свет, я бы так сказал. Мне бы их всех хотелось забрать сюда. Увести из каменного мешка. Они тоже пленные – просто не понимают этого.

В дверь коротко постучали – Линдир. И ясно, что бежал, а не шел.

- Лорд Майтимо. Илессин. У ворот молодой вастак, одетый, как северянин – в черное и мех. Он назвался Анваром и сказал, что вы знаете его.

- Впустить, - коротко. Майтимо принял решение давно.

- Но … он же оттуда. Он даже не скрывает.

- Я знаю. Впустить.

Майтимо поднялся.

- Я сам скажу, чтобы не было непонимания, и не перепроверяли. Чтоб ему не ждать. Холодная ночь.



3.

Немногим позже Анвар сидел, скрестив ноги, на полу у огня – в тех же Палатах Исцеления, по приказу лорда его проводили туда. Атани сказали бы, что за прошедшие годы мальчик превратился в юношу, для Майтимо Анвар остался ребенком. Темные волосы отросли до лопаток и по-прежнему заплетены были в косы вместе со скруткой белого конского волоса – знак Белой Кобылицы, вастачьей покровительницы лекарей. С обветренного лица смотрели светло-серые глаза. Материнские, конечно же. Смотрел он со смесью нахальства и испуга, как умеют только коты и подростки.

- Я должен благодарить тебя за тех семерых, что бежали из плена и добрались с твоей помощью, - нарушил молчание Майтимо.

Анвар шумно отпил из кружки с травяным отваром, который до того нюхал, грея о кружку ладони.

- Зверобой. Чтоб я не разболелся. И таволга-медвянка. Чтоб прогрелся. И чабрец. Чтоб сны пришли чистые и глубокие.

- Это тебя Нильдо будет испытывать, если захочет, - усмехнулся Майтимо. – Ты ведь помнишь Нильдо? Он вернется вот-вот. За шиповником уехал.

Лицо Анвара помягчело, уголки губ чуть улыбнулись.

- Помню. Он мне печенье пек. И учил. Но учили-то меня и потом много, а печенье – нет, не было больше.

- Ты пришел насовсем?

- Если примешь. Я тебе врать не умею, вождь Майтимо. Я ученическую клятву приносил Владыке. Небесному Волку.

Мелькору…

- И ту клятву никто не ломал, хоть ты и устроил побег. Но и назад тебе пути нет. Скажи, Анвар, часто было так, что Мелькор говорил с тобой в твоей голове?

Анвар кивнул.

- Бывало и каждый день. Потом голова сильно болела и знобило. Я знаю, вождь Майтимо, что я и там порченый, и для вас порченый. Такой получился. Полукровка потому что.

- Да не поэтому. И никакой ты не порченый. Анвар, а когда ты учился у нас, ты знал, что твой отец присягнул Владыке Севера?

Анвар помотал головой.

- Откуда бы? Я видел Небесного Волка перед тем, как мы поехали к вам, это верно. Он смотрел на меня – и так просто, и в голове. И говорил с Ульфангом … с отцом. Но о чем – я не знал. И что мы под его рукой – не знал. И что меня ему отдадут.

- Как он обращался с тобой? – не сразу спросил Майтимо.

- Хорошо, - Анвар щурился в огонь. – Он меня не наказывал и другим не разрешал. Разве только разговор-в-голове – это больно. Знаешь … мне кажется, он знал, что я сделаю так, как сделал.

- Знал.

- Если хочешь, я уйду. Я не буду топиться в лесном озере, я найду поселение, где меня примут. Была же родня у матери.

- Ты не найдешь ее через столько лет. Я же искал сам, из какого она могла быть рода – не нашел. Анвар, ты остаешься в крепости. Я тебе верю. А чтобы на таком расстоянии захватить твое сознание … он Айну, но и он не всемогущ.

Ворон, тот самый, что жил при воротах, вошел, смешно переваливаясь на лапах, прошел к Майтимо, подсунул голову под его левую руку, прося почесать перья, прикрыл глаза под лаской. Потом посмотрел на Анвара и раскатисто сообщил.

- Веррнулся. Пррриемыш. Замерррз.

- Вот видишь, и ворон согласен, - усмехнулся Майтимо. – Ложись перед очагом, я скажу, чтобы тебе дали одеяло. Утром поговоришь с Илессином, пока он спит, а как проснется, будет тебе рад. Только вот что, Анвар – если почувствуешь «разговор-в-голове», скажи мне об этом после. Можешь не мне, можешь любому, кому здесь доверяешь. Но скажи обязательно.

Когда принесли одеяло, Анвар уже спал, свернувшись клубочком.

Ему не все были рады. Обожженные войной не заточены любить перебежчиков из вражеского лагеря. Тем более, по Анвару нельзя было сказать, что в Ангамандо он особенно страдал. Отоспавшись после холодного тяжелого перехода, он выглядел здоровым, одет был неплохо – в свое, северное – у него не было видно шрамов. И что самое главное – в его глазах не было ни затравленности, ни привычной тяжелой ненависти, как у освобожденных пленников. Немного вызова, немного улыбки. Балованный? Можно подумать и так.

Как и раньше, Анвар помогал, охотно подхватывая посильные ему дела. Он разминал руки Илессину, смазывая их настоянным на можжевеловых ягодах маслом, крутился при Нильдо – тот ему от души обрадовался – разбирая травы и готовя отвары и настои. Кормил ворона и собак, таскал в Палаты Исцеления воду, и даже помогал Даранне резать яблоки на пироги и делать ореховую муку. Даранна, спокойная, холодноватая, умеющая слушать предчувствия Даранна, Анвара привечала. Когда при ней как-то говорили о том, есть ли в ученике Моринготто тьма, она сказала, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всем: «Конечно, есть. Как в этой осени. А потом придет Ньерэ, и наступит свет. Так может быть и с маленьким человеком».

Двое не любили вастачьего мальчишку особенно сильно, не считая нужным скрывать – брат с сестрой, Мирион и Мирэтари, не близнецы, но похожие, словно близнецы. Алассо, лучший друг Мириона, жених Мирэтари, погиб на кровавом поле Нирнаэт, когда ульфангеры ударили в спину. Он был целителем, не воином, но вастаки не делали разницы и прикончили его вместе с раненым, которого Алассо закрывал собой. Брат с сестрой встали над его телом и взяли с убийц двадцатикратную плату кровью – но никакая плата не залечит рану потери. А когда рана болит сильно – о ней не забудешь, не загладишь, не отвлечешься.

- Мы верны тебе, лорд Майтимо, мы верны Первому Дому, мы верны Крепости, - говорила Мирэтари, ее брат был молчалив, но они всегда и обо всем думали одинаково. – Но ты не хочешь слышать нас. Вастак принесет зло, вастак мечен тьмой, ложь и предательство у них у всех в крови. Ты забыл Нирнаэт, наш лорд?

- Я не сужу обо всех по некоторым. Люди разные, как и эльдар. Вастаки тоже разные – вспомните сыновей Бора. Они разные даже внутри одного племени или одной семьи, - Майтимо удерживался и говорил спокойно. Он мог бы вспомнить немало случаев, когда за поступок одного наказывали многих, и не считал эти случаи справедливыми. И он не считал справедливыми Валар, но не любил говорить об этом. – Анвар не должен отвечать за поступки своего отца и братьев. Он спас семь жизней, не забывайте.

- Возможно, чтобы погубить семь раз по семь или семьдесят раз по семь, - Мирион говорил негромко, зло. – Откуда ты знаешь, лорд, что он принес в крепость. Может быть, эти семеро – просто ключ к нашим воротам, а мальчиком распоряжается его господин, наш Враг, Моринготто?

- У него нет господина. Он сам разорвал связь.

- Этого мы не знаем. У его семьи уже был господин, когда они присягнули твоему брату Морифинвэ. И никто ничего не заподозрил. Откуда ты знаешь, что завтра мальчишка не отравит воду? Не подожжет Палаты Исцеления? Не откроет ворота оркам?

- Оттуда, что открыть ворота он просто не сможет. Ни оркам, ни – не знаю – приехавшему Макалаурэ. Его никто к этому не пустит, и это не делается в одиночку, - Майтимо умел говорить с детьми, и знал, что порой говорит так же с эльдар. – О яде нас предупредят чары Илессина и предчувствия Даранны. Поджечь … Мирион, Мирэтари, я могу долго опровергать каждое ваше подозрение, но не могу опровергнуть недоверие – а оно будет рисовать вам новые и новые картины одна хуже другой. Мне жаль, если вы не доверяете мне.

- Ему, - снова заговорила Мирэтари. – Тебе мы верны бесконечно, мой лорд, иначе нас не было бы на Амон Эреб.

- А он под моим покровительством, леди Мирэтари.

- Но я клянусь, - это уже Мирион, негромко, холодно, - если он решит пользоваться этим покровительством ради Тьмы и Севера, если я только это пойму – я убью его сам. И делай потом со мной что хочешь, лорд Майтимо.

- Я скажу тебе только одно, - не сразу ответил Майтимо. – Не клянись, если можешь не клясться. Слово стоит слишком дорого. Дороже крови. Я знаю.

Он знал это слишком хорошо. Клятва Феанаро, повторенная его сыновьями, лежала на феанариони раскаленной цепью. Клятва перед Эру Создателем, и отказ – вечная тьма.

Свет Сильмариллов сиял в конце Клятвы, и когда Майтимо думал об этом свете – он казался все более и более алым. Кровь и огонь вместо тихой благой чистоты Света предначального. Но думать об этом было бесполезно. Только идти вперед. Оглянешься, а там темная фигура произносит Пророчество, и каждое его слово – как нож. Там кровь заливает пристань Альквалондэ, и сам Майтимо чувствует ее запах остро и больно, потому что идет в резне по правую руку от отца. Там пылают корабли, и нет больше пути назад, а корабли, и книги, и детские игрушки гибнут в огне подобно живым существам, и это больно. Там огненный смерч одевает Феанаро пылающим плащом, и можно бежать к нему, драться за него, выносить из боя – но по сути он мертв, уже мертв, пусть и проживет еще немного. Нет хорошего позади.

И впереди его нет.

Есть только «сейчас». И те, кому нужно помогать прямо сейчас. Греть, обустраивать, лечить, защищать.

Окончание - здесь: https://airenyere.livejournal.com/372365.html

(с) Автор: Гэлли (Mel'oro), рисунки: Airenyere-Maitienaro Ruscafinne

#lindenyarna #orenyaquete #emmanyar
Tags: #emmanyar, #lindenyarna, #orenyaquete, Гэлли-mel'oro, Мастерская, Рисунки, Север, Сильмариллион, Сны наяву, Тварьчество моё, Творения друзей, Текст, Толкинистика, Эльфы - мой мир, Я так вижу
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • (no subject)

    Разговоры в стихах с antarienka. Мне кажется, что теперь это ощущение - что можно внезапно потерять свой мир, останется надолго. Не хочу…

  • Наш Север

    Наш Север – белый. Снегом припорошенные, инеем меченные каменные гряды и скальные отроги. Снежное поле под поздним и тусклым зимним рассветом.…

  • Призрачные огни

    Я финский тормоз и со всеми медицинскими квестами был еще тормознее, чем обычно, но все-таки хочу написать развернутые благодарности за игру…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments